Затем пустота превращается в отрицание. Я говорю «Нет» столько раз, что и не сосчитать.

— Мне жаль, Паркер, но это правда.

Табби теперь подавлена. Полагаю, признание того, что твоя работодательница вступила в сговор с целью разрушить жизнь своего возлюбленного в самом трагическом случае в истории, связанном с ошибочной идентификацией личности, родителями, препятствующими любви, избирательным забвением и романтикой мести, мой дух подорвало бы тоже.

Это шекспировский размах. Мой разум просто не в состоянии охватить истину.

— Виктория даже не похожа на Изабель, — слабо протестую я.

Это всё, что я могу придумать за короткий срок.

Табби вздыхает.

— Пятнадцать лет – большая разница. Особенно когда ты подросла на несколько дюймов, исправила нос и зубы, сменила очки на контактные линзы, начала носить одежду от кутюр и зарабатывать миллионы долларов в год. И сменила имя. И придумала для себя совершенно новую историю. И – извините – изначально должна была быть мертва. Неудивительно, что ты не узнал в Виктории Изабель. Она действительно больше не была Изабель.

Я думаю о том знакомом чувстве, которое у меня всегда было рядом с Викторией. То, как она заправляла волосы за ухо, то, что она чувствовала, когда я обнимал ее, постоянное чувство дежавю.

Это безумие. Этого не может быть. Мне снится плохой сон.

— Мать Изабель никогда бы не сказала мне, что ее дочь покончила с собой только потому, что я порвал с ней. — Я качаю головой. — В этом нет смысла. Это слишком жестоко. Зачем ей это делать?

Табби и Дарси обмениваются еще одним из своих многозначительных взглядов. Я сразу понимаю, что всё, что я сейчас услышу, будет хуже того, что я слышал до сих пор.

И всё же, когда это происходит, я совершенно не готов.

— Потому что Виктория – Изабель – была беременна, когда ты уехал.

У меня подкашиваются ноги. Комната сужается и начинает темнеть. Я чувствую, как Коннор поддерживает меня, подводит к стулу и помогает опуститься на него, но больше я ничего не чувствую и не слышу.

Я также не могу дышать, что неудобно, потому что желание закричать непреодолимо.

Коннор бросается к раковине, наливает стакан воды из-под крана, возвращается ко мне и сует его в мою трясущуюся руку.

— Пей, — приказывает он. Его голос гремит и эхом разносится в моей пустой голове. Мне удается сделать несколько глотков, прежде чем я выпускаю стакан из рук. Коннор, с кошачьей ловкостью ловит его до того, как он упал бы на пол и разбился.

Мне удается выдохнуть: — Беременна? У нее был… она сделала аборт?

Табби корчит гримасу, которая наполовину похожа на оскал, наполовину на рвотный рефлекс.

— Ну… не совсем.

И ужасный день, который у меня был, становится еще хуже.

***

— Паркер. Скажи что-нибудь. Что происходит у тебя в голове?

Тон Коннора говорит о том, что он не до конца уверен в том, что я в своем уме.

Нас таких двое.

Прошло около получаса с тех пор, как Табби наконец раскрыла все неприглядные подробности нашей маленькой драмы, и за это время я прошел три из пяти стадий переживания горя. Отрицание, гнев, торг – всё это пронеслось со скоростью молнии. В данный момент я погряз в депрессии и очень сомневаюсь, что когда-нибудь достигну последней стадии – принятия.

Принятие требует прощения. И я никогда, ни за что не прощу себя за то, что я сделал.

Я должен был противостоять своему отцу и отказаться оставлять ее. Я должен был рассказать Изабель… Виктории – Господи, я не могу удержать это в голове – правду с самого начала. Мы могли бы решить это вместе. И то, как я разговаривал с Викторией в Сент-Томасе, то, как я все сформулировал… Табби была права. Я действительно прогнал ее. Сначала я бросил ее, когда она была беременна моим ребенком, а потом, пятнадцать лет спустя, я заставил ее отказаться от жизни, которую она построила для себя, из страха, что я отдам ее в полицию за ее внешкольную карьеру в киберпространстве.

С другой стороны – а здесь примерно так же светло, как в полночь на дне океана во время затмения, – по крайней мере, я наконец узнал, что Виктория делала в Ларедо.

У меня есть дочь. У нас есть дочь: у женщины, которую я вынудил сбежать, и меня.

Боже, какое кровавое месиво.

— Паркер?

Я поднимаю голову от своих рук и смотрю на Коннора. Он стоит надо мной, на его лице написано беспокойство. Дарси и Табби сидят со мной за кухонным столом, по обе стороны от меня. Они выглядят почти такими же разбитыми, как я себя чувствую.

— Все будет хорошо, брат. Мы найдем ее, — настаивает он.