У меня такое чувство, будто моя голова – это скороварка, а мозг – артишок, который превращают в пюре. Я теряю остатки самообладания и кричу так громко, что у меня срывается голос: — Ее звали Изабель Диас, и она была любовью всей моей чертовой жизни!

Воздух в комнате превращается в лед.

С лица Табби схлынули все краски. Она шепчет: — Кто тебе сказал, что она покончила с собой?

Сбитый с толку реакцией Табби и ее вопросом, я смотрю на Дарси. Она застыла на своем стуле, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, ее открытый рот сложился в форму идеальной буквы «О».

— Это сделала ее мать. Почему ты спрашиваешь?

Писк ужаса, который издает Табби, настолько пронзителен, что я представляю, как каждая собака в радиусе пяти миль просто вскочила на лапы и начала лаять.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Что бы здесь ни происходило, я должен продолжать говорить.

— Я появился на пороге дома ее матери после того, как несколько лет прожил в Европе. Я не мог больше оставаться в стороне и собирался признаться в том, что мой отец подтасовал результаты игры в покер, чтобы получить право собственности на ферму ее семьи, и заставил меня выбирать между тем, чтобы остаться с Изабель и разрушить ее семью, или уехать учиться и больше никогда ее не видеть. Но у меня так и не было возможности объясниться. Как только ее мать увидела мое лицо, она начала кричать. Она сказала мне, что Изабель умерла. Что она застрелилась из отцовского пистолета, когда я ушел, и ее кремировали. Затем она захлопнула дверь у меня перед носом. С тех пор я с ней не разговаривал.

Табби опускается на ближайший стул, как будто у нее подкосились ноги, и поднимает трясущиеся руки, чтобы прикрыть рот.

Дарси тяжело выдыхает, дрожа.

— Святая Дева Мария. Какую запутанную паутину мы плетем.

Нахмурившись, Коннор переводит взгляд с одной ошеломленной женщины на другую.

— Что?

После долгой, мучительной паузы Дарси медленно встает, как будто ей больно двигаться, подходит к стойке и берет хрустальный графин с виски. Она оборачивается и смотрит на меня.

От того, что я вижу в ее глазах, у меня мурашки бегут по коже.

— Думаю, тебе пора выпить чего-нибудь покрепче, Паркер. Тебе это понадобится.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

Виктория

Мексика.

Однажды, когда я была маленькой, мы с отцом ездили в его родной город. Мне нравились цвета, шум и люди, счастливые, болтающие люди, которые все были точь-в-точь как я.

Я никогда не забуду чувство, которое испытала в детстве, набивая лицо антохитос, купленным у уличного торговца, когда я шла рядом с отцом по дороге в церковь, где дедушка, которого я никогда раньше не видела, лежал в гробу, задрапированном мексиканским флагом, в окружении букетов белых роз и плачущих женщин в черных кружевных вуалях.

Я чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой.

Я чувствовала себя своей в этой экзотической стране жизни и великолепия с ее резкими запахами, запутанными улицами, пробками и загрязнением окружающей среды. Мехико должен был казаться огромным для маленького ребенка, но почему-то я чувствовала себя здесь свободнее, чем на бескрайних просторах Техаса. Почему-то в стране, где я никогда не была, я чувствовала себя менее чужой, чем в городе, где выросла.

Так что это показалось мне подходящим местом для начала третьего акта трагикомедийной пьесы моей жизни.

Потребовалось три дня, чтобы добраться из Сент-Томаса в Майами. Три адских дня плавания по бурным водам Атлантики с седым старым капитаном с Барбадоса, который выглядел так, словно родился в море. У него была всклокоченная седая борода и кожа цвета полуночи, и улыбнулся он только один раз, когда я подкупила его своими Rolex. Он начинал пить ром в шесть утра вместе с кофе и не останавливался до тех пор, пока не терял сознание на закате.

В первую ночь я была в ужасе, убежденная, что лодка перевернется или сядет на мель, пока капитан спит, но, очевидно, ее навигационная система была исправна, потому что мы ни разу не столкнулись с неприятностями. После этого я стала спокойнее относиться к поездке, но меня не покидали мысли о том, что меня может кто-то обнаружить. Я предусмотрительно взяла с собой только половину денег, предусмотрительно выбросила в море лишнюю рубашку и юбку, которые надела поверх джинсов, предусмотрительно держалась в тени на извилистой, залитой дождем дороге, которая вела от Casa de la Verdad к порту. Я приехала промокшая и дрожащая в пять утра и сразу направилась к большому катамарану, который заметила по пути, – к тому, на котором была табличка «Зафрахтуйте меня».