– Не догнали? – прошептала девочка лет десяти.

Аркейн откинул с лица сальные каштановые волосы. Покрутив в руках корзинку, гордо вскинул подбородок и усмехнулся:

– А когда они это делали?

Три ребенка смотрели на него как на своего спасителя.

– С чем?

– С картошкой.

– Правда? – прошептал второй парнишка, спрыгнув на землю. – Прямо как мамины.

Аркейн тут же изменился в лице.

– Не смей произносить при мне этого слова. Она нам не мать.

«Чтобы лишить Аркейна бессмертия, тебе нужно найти момент, когда он отверг все, что было ему дорого. Момент, когда он впервые задумался об уничтожении мира. Момент, который сломал его».

В голове прокручивались слова Камельеры.

«Отыщи его и лиши нить бессмертия, когда он будет на пике уязвимости».

Эстелла посмотрела на двусторонний кинжал, сжатый в ладони.

Если Аркейн еще не состоит в Сенате, значит, сейчас примерно 870 год. На вид ему лет шестнадцать. В это время на континенте уже шла война; скорее всего, именно поэтому Велора выглядит настолько запущенной и патрулируется ангелами.

Что – или кто – могло сподвигнуть Аркейна на вступление в правительство? Как он оказался здесь, в затхлом переулке среди изголодавшихся детей?

Эстелла взмахнула кинжалом, и перед ней, прямо в воздухе, появился косой разрез. Его края подсвечивались и дрожали, как от дуновения ветра. Творец мира сказала, что Эстелла сама сможет выбирать, в каком году оказаться.

Ступив в портал, она бросила взгляд на детей.

Кинжал в руке дрогнул.

Эстелла могла поклясться, что в последний момент зелено-карие глаза встретились с ее.

Он рос в приюте.

Теперь Эстелла понимала, почему те слова про маму так сильно его разгневали. Четверо детишек росли в одних и тех же приемных семьях – как интересно, что все они были религиозными, почитающими семерых Богов. Однажды детям удалось сбежать, но как только стало понятно, что с корзинкой пирожков в неделю они умрут с голоду, пришлось вернуться в приют.

Последней принимающей семьей была семья Фритц. И если к остальным детям Эльза и Даррен относились сносно, то в Аркейне они видели козла отпущения.

В приюте его насиловали. Избивали. Над ним издевалась соседская детвора, когда он переехал к Фритцам. Его любили закидывать камнями, потому что он был нелюдимым, грубым и до дрожи в коленях мерзким. Так говорили все, кто видел его зарубцевавшийся шрам, что наискось пересекал лицо от брови до уголка губ.

Как узнала Эстелла, оставили его раскаленной кочергой в приюте.

Аркейн терпел все это только потому, что над головой троих его друзей теперь была крыша. Он скитался по ночным улицам, только чтобы побыть наедине с собой. Подальше от боли.

Когда ему исполнилось восемнадцать, он научился давать отпор.

– Подойди ко мне.

Аркейн застыл на месте со сжатым в ладони ножом.

– Подойди, – повторил мужчина, выдохнув сигаретный дым.

– Кто вы?

Незнакомец ухмыльнулся. Широкополая шляпа скрывала от Эстеллы его лицо, однако она сразу поняла, что никогда не видела этого мужчину.

– Слышал сказки о том, кто любит освежевать людей так же, как животных?

Аркейн задрожал.

– Мясник…

Он бросился наутек, но незнакомец перехватил его. Секунда – и мальчишка был прижат к каменной стене.

– Ради семи Богов, ты такой трусливый сопляк.

– Не называйте меня так! Я… Я…

– М-м?

– Я тебя убью!

Аркейн занес нож, желая ударить Мясника под ребра, но его руку перехватили. Услышав звук ломающейся кости, Эстелла поморщилась.

– Ох, мальчишка… Я могу переломать тебя одной рукой, а ты смотришь на всех так, будто мир тебе чем-то обязан. Знаешь, мне в тебе это нравится… Когда-то я тоже был таким.

– К-каким?

– Слабым, но жаждущим показать свою значимость.

С тех пор Мясник взял его под свое крыло.

Он учил его давать отпор. Ломал кости, топил, закалял огнем, чтобы Аркейн привык к физической боли. И он сделал это. Спустя год ему было плевать на любые увечья, будь то ножевое ранение или пытки в закоулках Велоры. Он овладел оружием, стал тенью на таких же темных улицах, обучился искусству воровства и за день мог обокрасть десять знатных особ.

Каждый день с Мясником превращал его сердце в огрубевший орган. Каменный. Совершенно бесчувственный.

Петляя за ним по пятам, Эстелла на собственной шкуре чувствовала ненависть к миру. Но не это послужило толчком к желанию уничтожать его.

Она скиталась по памяти Аркейна, чувствуя, как с каждой упущенной минутой корона сдавливает голову, словно напоминая об ограниченном времени. Но Эстелла никак не могла найти то, что искала.

Одно из воспоминаний привело ее на площадь Оритела.

– Да здравствует девятый правительственный Сенат! Да здравствует Безымянная Империя!