Мой таксист-наркодилер узнал Милу через несколько минут после того, как она вышла из аэропорта. С тех пор я научился множеству ее нелепых достижений: выпускница, капитан команды поддержки, волонтер приюта для бездомных. Она даже организовала сбор средств для спасения горбатых китов, когда ей было пятнадцать. Если это не рисовало ясной картины, она была признана «наиболее вероятной для получения Нобелевской премии» в своей престижной средней школе.

Бог смеялся надо мной, когда доставил мою месть прямо в мои руки, завернутую в идеальную, экологически чистую упаковку. Хотя, должно быть, он не учел, что Мила практически умоляла меня воспользоваться ею.

С того момента, как она набросилась на меня, хватая мою рубашку в кулаках с невинным отчаянием, будто я единственный, кто мог дать ей это, это вызвало глубокий, нервирующий огонь в моем паху. Я бы солгал, если бы сказал, что это не повлияло на мои решения.

Я презирал то, как сильно хотел трахнуть дочь Алексея, но еще больше ненавидел, когда меня макали в мое дерьмо.

— Убирайся с моих глаз. — Я оттолкнул Костю от себя. — Ты мне противен.

Он поднялся на ноги, вытер кровь тыльной стороной ладони и исчез за дверью. Засунув оружие за пояс, я скинул злость с плеч и вернулся в заднюю комнату.

— Альберт. — Я щелкнул пальцами. — Пошли отсюда.

Он поднялся с корточек и бросил на пол окровавленную тряпку.

Выйдя на улицу, я скользнул на заднее сиденье рядом с Милой, и когда я приспособился к пространству, ее голова опустилась мне на колени. У нее уже несколько дней волосы были цвета пшеницы и лета. Я потянулся, запуская пальцы в ее конский хвост, но остановил импульс, поняв, о каком нелепом дерьме я только что подумал. Когда мне перевалило за тридцать, я стал отвратительно сентиментальным.

Длинные светлые ресницы покоились на щеках, не тронутые макияжем. Пухлые, приоткрытые губы. Она выглядела невинной и уязвимой — но так же выглядела и ее мать, которая была настоящим ядовитым плющом, известной своим голосом, хотя и печально известной своими садомазохистскими действиями.

Какой бы наивной ни казалась Мила, она была достаточно проницательна, чтобы увидеть меня насквозь и процитировать «Ворона».

Очень жаль, что ее мягкое сердце — это ее падение.

Ее дыхание стало немного поверхностным, и моя грудь сжалась от мысли, что я ввел ей слишком много эторфина. Я ударил ее по щеке. Она вздрогнула, будто ее сон был потревожен, и неприятное ощущение исчезло.

Мне наплевать на эту девушку.

Мне просто не нравилось убивать женский пол.

Хотя, после того как мы с братом только и делали, что смотрели, как наша мать давится собственной блевотиной, это было не совсем странно. Некоторые девушки заслуживают смерти. Особенно моя мать. И Мила, если уж на то пошло.

Альберт отвез нас в дом за городом. Это было в лучшем случае в часе езды, и я задавался вопросом, что будет делать моя любимица, если она проснется до того, как мы приедем. Будет ли плакать, умолять? Или покажет свои Михайловские цвета?

Досадуя, что не могу выяснить это сейчас, я почти пожалел, что накачал ее наркотиками. Но у меня не было терпения для истеричной девушки в моей машине. Это было успокоительное или удушье, пока она не потеряла сознание. Последнее было менее надежным, и что-то во мне не очень-то успокаивалось при мысли, что я услышу, как она борется за дыхание, — хотя любой отпрыск Алексея заслуживал этого и даже большего.

Я выгнал его из Москвы в прошлом году. В этом городе мог быть только один правитель, а мне не хотелось делиться. Я предполагал, что он пойдет зализывать свои раны в другом месте, но этот ублюдок был безнадежным неудачником. Изуродованное тело Паши появилось на моем пороге три месяца назад. Я увидел красное. Моя кровь все еще горела при одной мысли об этом. Это огонь, который нельзя было потушить, пока я не заполучу голову Алексея.

Я не думал, что в нем есть хоть капля любви, но он должен заботиться о своей дочери, если тайно воспитывает ее в Америке. Как только он уступит, она сможет уползти домой. А до тех пор…

— Moy kotyonok. — Я провел большим пальцем по ее приоткрытым губам. — Я же говорил, что этот город съест тебя живьем.

Я просто не сказал ей, что мне принадлежит Москва и всё, что в ней есть.

Во рту у меня пересохло. Прядь волос щекотала щеку. Я протянула руку, чтобы почесать, но смятение затуманило мой разум, когда мои руки отказались двигаться.

Я открыла глаза, моргая от света, идущего от телевизора в темной и незнакомой спальне. Сердце дрогнуло, когда я увидела свои запястья, привязанные к подлокотникам деревянного стула. Я дернула за веревки, но тихий стон заставил меня посмотреть на телевизор на комоде. Я смотрела на сцену, разыгрывающуюся перед моими глазами, и отвращение подступало к горлу.