Во рту появляется неприятный привкус. Здесь что-то не так. За все время, что я наблюдаю за ней, Контесса ни разу не была ни на вечеринке у бассейна, вообще ни на каком-либо светском мероприятии. Что она, блядь, задумала? Может, у нее кто-то есть. Втайне. Это могло бы решить проблему с тем, чтобы отвергнуть брачный договор из-за отсутствия невинности.

— Ты позволил ей уйти? — я не могу сдержать рычание, рвущееся с самого горла.

Кристиано поворачивает ко мне невинный взгляд.

— Одетой в... — я собираюсь сказать «почти ничего», но передумываю, — в купальник?

Едва заметная улыбка скользит по его лицу.

— Она взрослая женщина, Бенни. Она может носить все, что захочет. И, насколько мне известно, ее отец пока не обещал ее никому, так что она может приходить и уходить, когда ей вздумается. Наша задача только в том, чтобы убедиться, что она в безопасности.

Пока. Что-то темное и нечеловеческое вспыхивает за моими глазами.

— Она не в безопасности, — говорю я, и мой голос опускается на нечеловеческую глубину.

Кристиано делает шаг в сторону, и я воспринимаю это как сигнал уйти. Я вытираю окровавленную руку о брюки и быстрым шагом пересекаю террасу, спускаясь на лужайки. Когда я уверен, что меня больше не видно, я срываюсь на бег. Как только я оказываюсь за рулем своей машины, ворота распахиваются, словно сам мир знает, каков мой план.

Вот только… я не договорил свою мысль.

Контесса Кастеллано не в безопасности.

От меня.

Контесса

Шоссе проносится мимо размытым пятном под Fleetwood Mac и аромат Chanel Mademoiselle, пока ветер хлестает по моим волосам.

Я позволяю своим чувствам заглушить навязчивые мысли. Это помогает спрятать вину за то, что я еду на чертову вечеринку у бассейна вместо того, чтобы пойти с Трилби на ее выставку. И, к тому же, удачно приглушает желание заорать во весь голос: «Блядь, как же я тебя ненавижу, Бернади».

Как он смеет? Он навязывается мне, хотя я ни разу его об этом не просила, и я ненавижу, что он делает это под видом того, что защищает меня от самой себя. Он смотрит на меня так, будто не ел ничего нормального уже несколько дней и вот-вот попробует человека впервые. А потом просто берет и делает вид, что меня не существует.

Я выбрасываю из головы образ его обжигающе-бронзовых глаз, и в зеркале заднего вида что-то, нет, кто-то, привлекает мой взгляд: машина несется как полный безумец, явно преследуя мою. Я резко смотрю на дорогу впереди. К счастью, она пустая. Когда я снова бросаю взгляд в зеркало, вижу черный BMW, который стремительно приближается. Тот, кто сидит за рулем, должен гнать не меньше ста сорока миль в час.

Я смотрю прямо перед собой и сильнее давлю на педаль газа. Ветер хлещет по моему лицу, волосы бьют по щекам, и я дрожащей рукой откидываю их назад. Внезапно я ловлю себя на том, что хочу, чтобы за мной действительно ехал Бернади.

Я лихорадочно нажимаю на кнопки на панели, пытаясь найти хоть какой-то номер. Папа, Кристиано, Трилби… кто угодно.

Краем глаза я вижу, как машина стремительно нагоняет меня. Теперь она слишком близко. Моя нога вдавлена в пол, но у этого BMW есть мощь, которой у моей машины просто нет. Он вырывается вперед и резко перестраивается прямо передо мной. А потом сбрасывает скорость почти до полной остановки.

Я вминаю педаль тормоза, и задние колеса с визгом срываются вбок. Я визжу, мои волосы летят вперед, закрывая обзор.

Я труп.

Через несколько секунд моя машина, визжа тормозами, наконец замирает. Сквозь гул в ушах и мутный взгляд я успеваю различить фигуру мужчины, который выскакивает из BMW и бежит ко мне.

Внутри я сдаюсь. Он поймал меня, кто бы он ни был. Я не смогу выбраться из машины и тем более побежать. У меня трясутся конечности и кружится голова.

Дверь водительского сиденья резко распахивается, и сильная рука обхватывает мою шею, вытаскивая меня наружу и прижимая спиной к холодному черному металлу.

Я наполовину задыхаюсь, наполовину всхлипываю, когда лицо резко оказывается в нескольких сантиметрах от моего, и я едва не теряю сознание от облегчения.

— Что это, блядь, было? — орет Бернади, и его слюна брызжет мне на щеку.

Облегчение такое сильное, что грудь становится слишком легкой. Такой легкой, что я смеюсь. Я смеюсь. Прямо Бернади в лицо. И ничего не могу с собой поделать.

Если я думала, что уже видела тьму, то ошибалась. Взгляд Бернади густеет, словно патока, и из глубины его груди срывается низкий рык.

— Клянусь Богом, Контесса, если ты не заткнешься прямо сейчас, я либо врежу тебе, либо выебу тебя.

Мой рот тут же захлопывается.