Стены и потолки были бы матово-стальными с тяжелыми резными карнизами, из стеклянных люстр свисали бы черные кристаллы. Мебель темная, старая, полная теней, утопающая в свечах, книгах, готических безделушках. В углах стояли бы страусиные перья, в каминах горели бы настоящие поленья, а огромные зеркала отражали бы языки пламени. Дом был бы во всех оттенках черного, и тогда мое сердце и душа почувствовали бы себя здесь совершенно дома.

После того как мы изучили почти каждый уголок дома, знакомые голоса тянут нас на террасу. Внизу под солнцем сверкает большой бассейн, а кристальные бокалы звенят в такт празднику. Я опускаюсь на шезлонг и наблюдаю, как солнечные блики танцуют сквозь колышущиеся ветви.

В одном ухе у меня наушник, чтобы наполовину слушать White Stripes и наполовину — разговоры, доносящиеся с террасы. Урчание моего желудка грозит перекрыть оба звука, но я не готова встретиться с убийственным взглядом Аллегры за то, что снова спрошу про еду. Она не понимает, что танцы по пять часов в день требуют чуть больше топлива, чем сидение по барам и выпивка, чем, похоже, заняты большинство людей моего возраста. На короткий миг грудь сжимается, но я знаю, что это скорее от страха остаться в стороне, чем от настоящего желания делать то же самое.

Я вытягиваю руки над головой и кладу их на спинку шезлонга. Как бы я ни спорила с некоторыми аспектами новой жизни моей сестры, к этой террасе сложно придраться. Холодная голубая вода ласкает кромку бассейна, а солнце целует каждый дюйм моей кожи. Будучи самой бледной из четырех сестер, я понимаю, что у меня есть минут десять, прежде чем придется снова намазаться защитой с фактором пятьдесят. Я лениво поднимаю колено и прогибаю спину, давая ей хорошую растяжку. Подол моего обтягивающего платья задирается на бедра, но мне не хватает сил опустить его обратно. Да и к тому же мои конечности наслаждаются этим жаром.

На террасе становится чуть шумнее, и в голову пробиваются мужские голоса. Один я узнаю — Кристиано. Второй незнаком, но в нем есть зрелость и дружелюбие. Не та причина, ради которой стоит открывать глаза прямо сейчас. Я теряюсь в строчках Fell in love with a girl и стараюсь забыть, как же я чертовски голодна.

Когда сквозь гитарные риффы пробиваются слова «Садитесь», я тут же подскакиваю. Эти слова почти наверняка означают, что еда близко, а еще я понимаю, что мне стоит поприветствовать своего будущего зятя, чтобы не выглядеть невежливой.

Мои каблуки отстукивают по каменной террасе, и я скольжу на стул рядом с Бэмби. Я так долго держала глаза закрытыми от слепящего солнца, что теперь вижу лишь тени. Кто-то наполняет мой бокал водой, и я с благодарностью осушаю его залпом.

Бэмби уткнулась в журнал про Тейлор Свифт. Аллегра рассыпается в комплиментах по поводу дома. Сера допытывается у Кристиано насчет казино, а я слышу, как Трилби тихо смеется над чем-то, что сказал другой мужчина.

Я сжимаю руки под белой кружевной скатертью и жду, когда наконец принесут еду, а сама думаю, почему, даже сидя в тени, я все еще чувствую обжигающее тепло солнца на своей щеке.

Раздающиеся из дома шаги заставляют меня сглотнуть. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, какое угощение направляется к столу, и в ту же секунду голод исчезает.

Бенито Бернади откинувшись на спинку стула во главе стола, опершись локтем о подлокотник, а пальцем медленно проводит по верхней губе. Его взгляд прикован ко мне. Тяжелый, ощутимый, проникающий до самого нутра, я буквально ощущаю его в костях.

Я резко отвожу глаза, чувствуя, как ненависть разливается по венам. Когда этот человек успел здесь появиться?

Я выпрямляю спину, приподнимаю подбородок и скрещиваю руки на груди. Но даже когда на стол выставляют роскошные блюда на настоящих серебряных подносах, а я нарочно сосредотачиваюсь на еде, я все равно чувствую на коже его бронзовый взгляд.

— Что с ним такое? — шепот Бэмби заставляет меня вздрогнуть. Ее журнал раскрыт прямо на приборе, но свою версию библии она отложила, чтобы оглядеться. Мне не нужно следить за ее взглядом, чтобы понять, о ком она. — И почему он так на тебя смотрит?

— Потому что он засранец, — бормочу я. Беру сервировочную ложку и начинаю накладывать себе пасту. Мне нужны углеводы. Только когда тарелка оказывается полной, я позволяю себе быстрый взгляд в его сторону. С облегчением замечаю, что его внимание переключилось на папу. Хотя его поза не изменилась. Его тело все так же повернуто ко мне, и он все еще выглядит как самодовольный кусок дерьма, которому слишком тесно в этом стуле.

— Ты его знаешь, Тесса? — не отстает Бэмби.

Я запихиваю в рот огромную вилку пасты, потому что пока совсем не понимаю, как ответить на этот вопрос. И уж точно не ожидала, что задаст его именно Бэмби. Ей было всего тринадцать, когда Фед уехал из города. Нужно срочно придумать смягченную версию и сделать это побыстрее.

— А ты? — не отстает она.

— Я его не знаю. Я знаю о нем.

— И?

— Он просто мудак.

— Мудак, который, похоже, довольно близок с женихом нашей сестры.