– Идем, Лиззи, – повторяет Амон с болью в голосе. Настолько пронзительной, что она взывает к моей душе, словно печальная мелодия.

Поднявшись на ноги, я снова пытаюсь пройти вперед. Но меня снова отбрасывает назад.

И все же я не сдаюсь.

Отступаю на несколько шагов, разбегаюсь и на полной скорости влетаю в невидимый барьер, который подбрасывает меня в воздух с той же мощью, с какой я старалась пробиться сквозь защиту.

Я падаю на землю, ударяясь головой об острый камень. В следующую секунду боль пронзает все тело, зрение затуманивается, а сознание покидает меня.

Но я все же успеваю услышать мощный рев. И от него сотрясается весь туннель.

– Лиззи!

Сентябрь 1790 г., поместье Хавершем, Кент

– Она несколько месяцев сама не своя, миледи. Нужно что-то предпринять.

Я смутно слышу голос Мэри, доносящийся из-за двери спальни.

– Она справится, рано или поздно забудет это… создание, – отрезает мама, в очередной раз обозначая свою позицию по отношению к Амону.

– Но она не забывает! Прошло уже несколько месяцев, миледи, а она только и делает, что сидит в комнате и смотрит в окно. Она почти не ест – нам приходится силой заставлять ее проглотить хоть кусочек. И ни к чему не проявляет интереса, лишь чахнет день ото дня, – раздраженно добавляет Мэри.

Мне жаль служанку, ведь это не ее вина. Но даже моя привязанность к ней не в силах вырвать меня из оцепенения.

– Это просто детская влюбленность, которая скоро пройдет. В конце месяца мы отправимся в Лондон, нравится ей это или нет, – заявляет мама, и ее шаги глухо застучали по полу, постепенно затихая вдали.

Постучавшись в дверь, Мэри тут же проскальзывает внутрь и медленно подходит ко мне.

– Миледи, – неуверенно начинает она, – вы должны взять себя в руки. Пожалуйста. – Ее голос срывается, и я чувствую, как в глубине души затеплился проблеск эмоций.

Но ничего не говорю.

Прошло ровно три месяца с тех пор, как я разговаривала в последний раз. Три месяца повторяющихся кошмаров, после которых я просыпаюсь в поту и вижу кровь на руках.

Три месяца с тех пор, как я умерла внутри.

Поначалу я была настолько безутешна, что мама целую неделю поила меня настойкой.

Поэтому я почти все время спала и мало что помню. Но, судя по крупицам информации, полученным от Мэри, я находилась в полубреду. А стоило мне прийти в сознание, как я сходила с ума от горя и впадала в истерику.

Это прекратилось, только когда я полностью онемела от боли.

Еще недавно я видела, как возлюбленный истекает кровью у меня на руках, а однажды просто проснулась одинокой и безутешной. И словно этого было недостаточно, Мистер Мяу тоже бросил меня. Не знаю, что именно с ним случилось, но не исключено, что мать вышвырнула его из поместья, воспользовавшись моей слабостью.

Амон мертв.

И Фиона Монтфорд убила его собственными руками.

После того как признание сорвалось с уст матери, я перестала ее слушать, словно отгородилась от настоящего и замкнулась в себе.

Помню только, как она говорила, что это для моего же блага, что она спасала мне жизнь. Но неужели она не видит, что практически прокляла меня?

– Вам что-нибудь нужно? – спрашивает Мэри, положив руку мне на плечо, чтобы я хоть как-то отреагировала.

Но я не шевелюсь. Лишь продолжаю смотреть в окно, на лунный свет, падающий на ухоженные кусты, на идеальный внешний вид, скрывающий гниль внутри.

Смиренно вздохнув, Мэри ставит поднос на стол, говорит, чтобы я поела, если проголодаюсь, хотя прекрасно знает, что утром найдет еду нетронутой.

Через несколько секунд я слышу, как дверь за ней закрывается.

В тот же момент мое тело обмякает, а напряжение уходит.

Но я все равно не двигаюсь.

Конечности затекли от многочасового сидения в одной позе, но я наслаждаюсь этим дискомфортом. Я не заслуживаю никакого счастья, не после того, как стала причиной его смерти, ведь если бы не я…

Я тяжело вздыхаю, не отрывая взгляда от сада, в котором состоялась наша первая встреча, словно таким образом могу стереть прошлое – или же вернуться и изменить его.

Вернуться к той первой встрече.

В те времена, когда я еще слышала его голос, чувствовала его дыхание на щеке и прикосновение его руки без перчатки к моей. Это лишь мелочи, но именно благодаря им я и влюбилась в него.

А еще они – то единственное, что осталось у меня в память о нем.

По моей щеке скатывается слеза, когда я вспоминаю его нежные слова.

Моя Лиззи.

Пусть недолго, но я целиком принадлежала ему, и только ему. А он принадлежал мне.

Неважно, что говорит мама. Якобы он был плохим человеком, совратителем невинных и воплощением зла.

Я допускаю, что он мог быть таким или даже более порочным. Но в тот момент в саду, когда Амон смотрел на меня так, словно я была для него целым миром, я поняла, что он мой. Навсегда.

Если бы только мать не нашла нас…