Сделав глубокий вдох, медленно разворачиваю лист бумаги и пробегаюсь глазами по строчкам письма. Сглатывая, отмечаю ключевые слова и фразы – все они принадлежат Амону – и не могу сдержать переполняющего меня счастья.

Пальцы дрожат, когда я начинаю читать сначала, медленно и внимательно, чтобы не пропустить ни единого слова.

Моя Лиззи,

Прости за то, что не написал тебе раньше. Выздоровление было долгим и мучительным. Некоторое время я даже не знал, смогу ли снова произнести твое имя вслух.

Но, несмотря ни на что, я победил.

И все только благодаря тебе, любовь моя.

Благодаря любви, которая горит в моих венах, благодаря влечению, которое угрожает задушить меня.

Мое желание быть с тобой сильнее любого оружия или препятствия, с которыми я могу столкнуться в этой жизни или в следующей.

Пожалуйста, знай, что я жив и здоров. И скоро приду за тобой.

Навеки твой,

Амон

Я перечитываю письмо снова и снова. Читаю его до тех пор, пока не запоминаю каждое слово, все еще не в силах поверить, что это правда.

– Амон, – шепчу я, и меня охватывает истинное счастье. – Это правда ты?

Свеча догорает, а я продолжаю смотреть на его письмо, словно пытаясь запомнить изгибы букв, завитки и каждую мелкую деталь. Лишь бы убедить себя, что все это реально.

Амон не умер.

Он жив.

Боже милостивый, Амон жив!

Я встаю так резко, что у меня начинает кружиться голова, а к вискам приливает кровь. Но меня это совсем не беспокоит. Не тогда, когда появилась новая цель – жить.

Что бы он подумал, увидев меня в таком виде? Одна кожа да кости, а я сама едва не падаю в обморок. Он не только сочтет меня совершенно непривлекательной, но и будет беспокоиться.

Знаю, он будет.

Стиснув зубы, я опускаюсь на колени у кровати в поисках маленькой коробочки, в которой хранятся самые дорогие сердцу вещи. Придвинув ее ближе, я аккуратно складываю письмо и убираю его внутрь, чтобы никто не нашел.

Затем перевожу взгляд на поднос с холодной едой.

Живот снова урчит.

Но в этот раз я знаю, что смогу поесть. Буду есть хотя бы ради того, чтобы пережить еще один день и снова увидеть его.

Этот день ознаменовал начало моего выздоровления.

Хотя аппетит волшебным образом не возвращается ко мне, с каждым днем я стараюсь съедать немного больше. И вскоре результаты моих усилий становятся заметны. Щеки розовеют, фигура округляется, а волосы постепенно обретают прежний блеск. С моих губ почти не сходит улыбка, дела начинают налаживаться, и моя надежда на будущее растет.

Письма от Амона тоже продолжают приходить. Каждые пару дней я нахожу на подоконнике новое письмо.

Не знаю, как ему удается, но он не перестает удивлять меня словами, обещая совместное будущее независимо от того, одобрит моя мать наши отношения или нет.

Теперь, зная, что у него есть план, что в один прекрасный момент мои мечты станут реальностью, я не могу сдерживать радость, которая переполняет все мое существо.

Так что вскоре это замечают все.

В том числе и моя мама.

– Ты хорошо выглядишь, Элизабет, – говорит она однажды утром, когда я спускаюсь к завтраку. – И наконец начала есть.

Я покорно киваю.

– Ты была права, мама. – Я слегка улыбаюсь ей. – Это просто была детская влюбленность. Теперь я это понимаю. Но ты не можешь винить меня за то, что я была раздавлена. Ты же видела, насколько он красив, – пытаюсь объясниться я, питая ненависть к каждому слову лжи, что срывается с моих уст.

Глаза матери расширяются. Отложив вилку и нож, она внимательно изучает меня.

– Ты серьезно, дорогая?

– Конечно, – бормочу я. – Я искала смерти, и ради чего? Потому что какой-то джентльмен решил уделить мне пять секунд? Теперь я понимаю, какой наивной была, – вздыхаю я. – Но виню в этом только нехватку опыта и то, что оказалась легкой добычей.

Мама кивает, и у нее на губах появляется довольная улыбка. Несомненно, она решила, что я наконец-то одумалась.

А если я хочу преуспеть в своем обмане и дождаться Амона, то должна убедить ее в том, что излечилась от глупого увлечения.

– Приятно слышать, дорогая. Ты умная девочка. Я знала, что рано или поздно ты все поймешь.

– У меня вопрос, – произношу я, накладывая еду себе на тарелку.

В глазах мамы мелькает одобрительный блеск, пока она наблюдает, с каким аппетитом я поглощаю завтрак, и кивает мне.

– Ты убила человека. Одного из знати. Почему никто этим не интересуется? Почему к нам в дверь не стучится констебль?

Ее улыбка не увядает.

– Думаю, самое время посвятить тебя в семейную тайну, Элизабет, – говорит она, внимательно глядя, как я подношу ко рту кусочек ветчины.

– Семейную тайну? – Я хмурюсь.

– Что ж, есть несколько причин, по которым я пошла на, как ты это называешь, убийство. Да еще на публичном мероприятии, – смеется она. – Именно поэтому никто ничего не знает. Никто ничего не видел и не слышал.

– Но выстрел… Он был такой громкий. Кто-то должен был услышать…

Фиона качает головой.