Она не затягивается и продолжает кровоточить, медленно унося с собой мои жизненные силы. Я даже не уверена, осознавала ли происходящее и насколько связно могла мыслить.

Понимаю только, что падаю на пол, а Авраам лежит рядом со мной. Конечности становятся вялыми и непослушными, а сознание медленно покидает меня.

Последнее, что я вижу, – это Авель. Он гордо баюкает ожерелье в ладони, а его злобная улыбка навеки отпечатается на сетчатке моих глаз.

Но последним я слышу…

Рев, который разносится по небу, эхом отдаваясь в каждом здании, в каждом уголке.

Боевой клич, не похожий ни на один другой, и он дает мне понять, что Амон знает. И идет за мной.

Он идет за мной.

Он идет за нами.

Если только я продержусь еще немного…

Октябрь 1955 г., Фейридейл, Массачусетс

Я со стоном переворачиваюсь на бок, чувствуя, как в груди разливается резкая боль. Поднося к ней руку, я почти ожидаю увидеть кровь. Но ладонь остается совершенно чистой.

Я хмурюсь, затем моргаю, и тут мои глаза расширяются от удивления.

С трудом сажусь и осматриваюсь вокруг, пытаясь понять, где нахожусь. Солнце только встает над горизонтом, а значит, еще раннее утро.

Я… в поле.

Запаниковав, быстро вскакиваю на ноги, оборачиваюсь и замечаю знакомое здание.

Старая Церковь.

Я спала в поле за Старой Церковью.

Вытащив пару веточек из волос и стряхнув пыль с одежды, я сосредоточенно хмурюсь и стараюсь вспомнить, как оказалась здесь.

Я двигалась на звуки музыки, которые привели меня к Старой Церкви, а потом…

Образы прошлого внезапно обрушиваются на меня.

Я видела свою смерть.

Пережила свою собственную смерть в облике Элизабет.

Боль пронзает сердце, когда я восстанавливаю в памяти все, что случилось в прошлом и как. И, клянусь богом, правда разительно отличается от того, что мне показывала Рианнон.

Амон не убивал меня. Он бы никогда меня не убил.

На самом деле меня убил Авель. Мой собственный ребенок.

Я умерла вместе с Авраамом.

Непрошеные слезы текут по щекам, пока я перебираю в памяти каждое мгновение, заново проживая всю ту боль и разочарование, чувствуя, как мое сердце разбивается вновь и вновь.

Эмоции захлестывают меня, и как бы я ни старалась их обуздать, они слишком сильны и не поддаются контролю.

Только спустя целую вечность я снова могу нормально дышать, а не рыдать навзрыд. И по мере того, как я медленно прихожу в себя, сознание проясняется, и до меня наконец доходит вся правда.

Ожерелье.

Амон подарил мне его, чтобы продлить мою жизнь и наделить силой. Когда он говорил, что ищет некую вещь, способную сделать меня менее хрупкой, он имел в виду ожерелье.

И пускай некоторые детали все еще ускользают от меня, а происхождение ожерелья неясно, я понимаю одно: оно чрезвычайно важно для меня.

И я точно знаю, где оно сейчас.

У мистера Николсона.

Если бы я не видела фотографии мистера Николсона в возрасте двадцати лет, то, возможно, посчитала бы свои догадки бредом сумасшедшей. Но теперь я абсолютно уверена.

Мистер Николсон и есть Авель. А драгоценный камень на набалдашнике его трости – мое ожерелье.

Когда он сражался с Рианнон, его силы и способности к исцелению полностью зависели от трости, и теперь я знаю почему.

Потому что они не принадлежат ему. Никогда не принадлежали.

О боже…

Я подношу руку ко рту, осознав, что именно случилось.

Мистер Николсон – Авель – убил меня почти двести лет назад, чтобы украсть мою силу. И если я правильно помню, он сам признался, что предупредил ковен об Амоне, что и привело к его заключению.

Остается один-единственный вопрос… Как он узнал об этом?

Я могу понять его мотивы. С юных лет он злился на нас, считая виновными в гибели его родителей, и по мере взросления ненависть только копилась у него в душе, пока он не решил отомстить. Но ведь дело не только в этом, верно? Он желал, чтобы ковен признал его, желал способностей, которых не имел с рождения и мог только украсть.

То, что начиналось как месть, превратилось в глупую погоню за властью. И он охотится за ней по сей день.

Я мало что помню об ожерелье, но судя по тому, как Авель стремительно стареет, думаю, он израсходовал всю заключенную в нем силу и теперь ему нужно больше. А единственный способ получить больше – это обратиться к Амону.

Я вполне могу понять его жажду власти, но не то, почему он причинил боль собственному брату. Как мог так хладнокровно убить родную кровь?

Конечно, если следовать извращенной логике, я еще могу объяснить, почему он напал на меня или Амона, ведь, по его мнению, мы были виноваты в смерти его родителей. Но Авраам? Он никому не сделал ничего плохого.

Сердце болезненно сжимается всякий раз, когда я думаю о своем погибшем сыне и о том, как он умер – от перерезанного исподтишка горла.

Будь ты проклят, Авель! Будь проклят ты и твоя трусость!