Я чувствую себя очень глупо из-за того, что не заметила этого раньше. Но оправдываю себя тем, что лишь совсем недавно вспомнила об Амоне в облике Джеремии и его хитроумном плане. Добавим к этому тот факт, что иногда мои сны бывают… нечеткими.

Но больше всего меня смущает то, что все это время я считала Амона заточенным в Старой Церкви.

Боже, какая же я идиотка. Щеки вспыхивают от смущения, стоит мне вспомнить все, что выдавало в Калебе его – моего Амона. Но я понимаю это лишь сейчас, потому что тогда видела только то, что хотела видеть. Была так опьянена счастьем и вниманием, которым Калеб осыпал меня, что даже ни на секунду не усомнилась в нем. Ведь, несмотря на редкие странности в его поведении, во всем остальном он казался именно тем, кем представлялся.

Я все еще немного расстроена из-за его обмана, особенно когда вспоминаю, что своими неконтролируемыми вспышками он заставлял меня сомневаться в собственном здравомыслии. Но теперь я хотя бы вижу общую картину и понимаю, что он был на моей стороне с самого начала.

Он защищал меня, пусть и очень странными способами, и всегда был рядом, оставаясь глубоко в тени. Даже когда я не знала, кто он такой, даже когда не могла вспомнить наши прошлые отношения, он все равно рисковал ради меня всем.

В памяти всплывает тот случай в хижине, когда он выглядел очень болезненно, а его глаза постоянно меняли цвет. Зная, что это не было игрой моего воспаленного сознания, теперь я могу предположить, что он действительно чувствовал себя плохо.

Все это время он защищал меня ценой собственного благополучия. И одному богу известно, в каком он сейчас состоянии. От одной мысли об этом меня бросает в пот.

Все говорили, что печать ослабевает, а его влияние на город растет, но никто не понимал, чем за это приходится расплачиваться.

Боже милостивый, вчера его поразил разряд магии!

Он принял удар на себя и пострадал, хотя знал, что я способна исцеляться. Да, мне было бы больно, но рана бы зажила.

А он… С того дня я его не видела и не могу не думать о худшем.

Закрыв глаза, все еще вижу его напрягшуюся челюсть и боль, исказившую черты лица, когда он прижимался ко мне после удара.

Даже ослабленный, он пожертвовал собой ради меня, несмотря на мои целительные способности. Он знал о них и все равно защитил.

– Ах, Амон, – шепчу я, чувствуя, как слезы застилают глаза. – Я так люблю тебя, – выдыхаю в пустоту. – Как бы тебя ни звали, я всегда буду любить тебя.

Не знаю, слышит ли он меня и каковы пределы его способностей, но это захлестнувшее меня чувство, рвущееся из самой моей сути, больше невозможно заглушить.

– Я люблю тебя. О, как же я люблю тебя, – повторяю я, желая прокричать эти слова, чтобы все узнали о моей любви к нему. Но больше всего на свете мне нужно сказать ему, что для меня нет никого другого.

Только он.

Но сначала нужно пробраться в катакомбы и как-то разрушить барьер в туннеле.

Я устало вздыхаю, пытаясь обдумать свои дальнейшие действия. Несомненно, мне понадобится заклинание, чтобы попасть в Старую Церковь. Я больше не верю, что там внизу есть радиация.

Единственная опасность – это Амон.

Но не для меня.

А для тех, кто постоянно причинял ему боль. Снова и снова.

Мои кулаки сжимаются от гнева.

Авель. Кресс и Финн. Рианнон. Ковен.

Все они стремились уничтожить его, гонялись за ним по всему свету.

И это продолжается не несколько столетий. Все тянется с самого первого появления Амона и с загадки, окутывающей первую женщину с родимым пятном.

Их бессмысленная вендетта длится непозволительно долго, и одна мысль о том, что кто-то может навредить моему любимому, разрывает меня изнутри.

Острая боль не проходит, а гнев только продолжает нарастать.

Много ли у меня вопросов? Да. Но теперь я чувствую, какие ответы правильные.

И каждый, кто когда-либо причинял боль моему любимому, заплатит. Они будут страдать так же сильно, как и он, увядать в тех же вечных муках.

У меня вырываются рыдания, а волоски на теле встают от ужаса.

Он был один почти два столетия, непоколебимо ожидая меня. Я двадцать четыре года жила в блаженном неведении, пока его одиночество росло день ото дня.

Повинуясь чистому инстинкту, открываю дверь, выхожу в коридор и направляюсь в покои Кридов. Маленькая передняя кажется мне до жути знакомой, а когда я поворачиваюсь взглянуть на портреты, висящие на стене, мое сердце обливается кровью при виде моих драгоценных детей.

– Моя малышка Лидия, мой милый Авраам, – шепчу я, останавливаясь перед семейным портретом. Даже сейчас я все еще вижу его безжизненное лицо, льющуюся из перерезанного горла кровь.

Вот он стоит передо мной, молодой и полный жизни, а в следующее мгновение обмякает у меня на руках, испуская последний предсмертный вздох.

Облегчение приносит лишь понимание того, что по крайней мере Лидия избежала подобной участи.