Я думаю о тех ранних годах с Самуэлем, когда занималась на беговой дорожке и йогой. Я была совсем неопытной, когда мы встретились в пустыне. Первое убийство за моим плечами. Никакого опыта в реальном мире. Даже фамилии нет. Интересно, продолжала бы я убивать, если бы выжила одна в дикой местности, если бы он не нашел меня и не приютил? Возможно. Но меня, скорее всего, поймали бы.

Я выбрасываю все эти мысли из головы во время медитации — единственного не подлежащего обсуждению шага в моей утренней рутине. Иногда это единственный шанс посмотреть на свои трофеи, и я только что взяла новый для своего дворца памяти. Образ яремной вены Тристана, бьющейся о проволоку моей удавки, его пульс становится все слабее и слабее, пока не остановился. Я помещаю это изображение в рамку, где оно воспроизводится в цикле, и ставлю его на среднюю полку шкафа с трофеями, восхищаясь этой коллекцией, которая живет только в моем воображении.

Беру свой любимый трофей — голос человека по имени Ник Хатчинсон, которого я убила в прошлом году. Я хранила его в некой розовой ракушке. Подношу раковину к уху и прислушиваюсь.

«Пожалуйста… пожалуйста, нет, я отдам тебе все… все, что захочешь, забирай…»

А затем булькающий поток крови, когда я перерезала ему горло.

Обожаю его мольбу.

Когда заканчиваю предаваться воспоминаниям, я оставляю свой дворец памяти и медитацию позади, затем принимаю душ и завтракаю: половинка грейпфрута и авокадо на тосте. Нахожу в «Тик-токе» туториал по Смоки-Айс, чтобы разнообразить свой повседневный макияж. Когда я довольна результатом, надеваю свою обычную униформу — джинсы и черный свитер — и с чашкой кофе отправляюсь в Сидар-Ридж повидаться с Самуэлем.

Сидар-Ридж — лучший дом престарелых в Монтане. Неудивительно, что он также самый дорогой, хотя ни для Самуэля, ни для меня это не имеет значения. Я не хотела, чтобы Самуэль отправлялся в дом престарелых, хотела сама ухаживать за ним после того, как он закончит реабилитацию после инсульта, но он отказался.

«Мое наследие не может быть поймано в ловушку из-за моего искалеченного тела», — сказал он, когда я попыталась убедить его остаться. «Ты должна быть в этом мире свободна для охоты».

Поэтому, несмотря на то, что он полностью восстановил способность говорить и хорошо двигает левой стороной, он решил остаться в Сидар-Ридже.

На самом деле, я думаю, потому что убивать других стариков — легкая добыча. Ему буквально сходит с рук убийство с наименьшими усилиями, и не нужно заметать следы. Я сомневаюсь, что он вообще встает со своего инвалидного кресла ради этого.

— Привет, дядя Самуэль, — говорю я, входя в гостиную с двумя чашками чая в руках из просторной кухни. Его водянисто-голубые глаза отрываются от книги. Он не показывает никаких эмоций, когда видит меня; за нами некому наблюдать, поскольку медсестры заняты менее подвижными пациентами.

— Бриа, — хрипло произносит он, когда я целую его в обе щеки.

— В нарды?

— Да.

Я ставлю наш чай на стол, прежде чем подвезти Самуэля к столику у окна. Открываю обтянутый бархатом футляр, настраивая фишки. Он всегда белыми, я всегда черными. Каждый из нас бросает по одному кубику, и он обыгрывает мою тройку шестеркой, а затем начинает игру.

— Четыре? — спрашивает он, имея в виду мой макияж.

— Да. Тебе нравится?

— Не очень.

— Я не удивлена.

Самуэль слегка кряхтит.

— Как там Кейн?

— Как обычно. Засыпает своей шерстью всю мебель, заводит мышей. Живет своей лучшей кошачьей жизнью среднего возраста.

— А учеба?

— Хорошо, завтра у меня встреча с потенциальным научным руководителем диссертации.

— С кем?

— Доктор Каплан.

Самуэль либо уже знает, либо изучал всех моих профессоров в преддверии получения моей докторской степени в Беркширском университете. Он прочитал их самые престижные статьи, разорвав некоторые из них в клочья из-за слабых аналитических методов, дрянных статистических выводов или рекомендаций по разработке. Но он кивает на имя доктора Каплана.

— Время?

— В два тридцать.

Самуэль снова кивает. Я вижу, как несколько мигающих огней просачиваются сквозь белые кружевные занавески на окне общей комнаты, к парадным дверям подъезжает машина скорой помощи. Врачи выгружают каталку и вкатывают ее в вестибюль, направляясь к палатам ординаторов. Я медленно поворачиваюсь к Самуэлю, вопросительно приподняв бровь, и он уклончиво пожимает плечами.

Мы заканчиваем оставшуюся часть первой партии в молчании, и он выигрывает.

— Ты собираешься рассказать мне? — спрашивает он, когда мы настраиваем вторую игру. Я мило улыбаюсь через стол, и его глаза сужаются.

— Что ты имеешь в виду, дядя Сэмми?

Его хмурый взгляд темнеет, когда я улыбаюсь и делаю глоток своего чая. Он терпеть не может, когда я называю его Сэмми. Но я не буду заходить с ним слишком далеко. В следующий приход, у меня в чае может оказаться яд.

— Ах, мое свидание, — говорю я. — Да, — каждый из нас бросает по одному кубику, и он снова выигрывает, начиная второй раунд. — Было прекрасно. Быстро. Не привело в восторг.

Самуэль фыркает.