— Когда я приехала, Ксантей уже был у себя дома. Он спорил со своим сыном Ксанусом, так что я подслушала под окнами. Ксанус сказал, что хочет меня. Он всегда ненавидел меня в детстве. Он был на четыре года старше меня, и есть другие девушки, более близкие по возрасту, с которыми он ладил, так что я не знала, откуда такой внезапный интерес. Ксантей спорил, что это плохая идея, но Ксанус обычно получал желаемое, так что в конце концов его отец согласился, пообещав организовать брачный ритуал через три дня. Поэтому я сразу же отправилась в сарай за веревкой и топором. Я спрятала их в храмовой комнате, где мне предстояло уложить Ксануса в постель после церемонии. В ту ночь, после того как все уснули, я откачала дизельное топливо из трактора и взяла свечи из кладовой. Я спрятала их на чердаке сарая для хранения. На следующую ночь я подсчитала, сколько времени потребуется, чтобы догорела свеча до основания. Перед церемонией я поставила три свечи, чтобы они догорели до тряпок, пропитанных дизельным топливом. Церемония закончилась и меня отвели в спальню к Ксанусу. Мы были одни всего несколько мгновений, прежде чем в сарае вспыхнул пожар. Все выбежали из храма, чтобы потушить его. Он тоже хотел убежать, но я ударила его тупым концом топора и вырубила. Привязала его к стулу веревкой, которую спрятала. Потом стала ждать.

— Ждать чего?

— Кого-нибудь. Кого угодно, — я пожимаю плечами. Это движение натягивает мокнущие струпья и солнечные ожоги, покрывающие мою кожу.

— Зачем?

Я улыбаюсь, вспоминая часы, проведенные наедине с Ксанусом, пока остальные безуспешно пытались уберечь амбар от превращения в золу. Он провел час без сознания, а затем еще два часа колебался между мольбами и проклятиями. Когда остальные, наконец, поняли, что мы не пришли и что-то не так, они ворвались в комнату, как будто сбывалось неудержимое пророчество. Чувство триумфа, которое я испытывала, было всепоглощающим, как будто в меня ударила молния и я поймал в ловушку настоящий шторм.

— Я не просто хотела убить сына Ксантея. Я хотела отметить их души вечными шрамами. Точно так же, как они оставили шрамы на мне, — я пожимаю плечами. Этот человек, должно быть, увидел кровь и порезы на моей одежде, возможно, даже старые шрамы сквозь дыры в грязном хлопке.

— Как ты его убила?

— Когда я услышала шаги и приглушенные голоса, я отрезала ему руку. Его отец ворвался в комнату, и я махала рукой его сына. Он всегда называл Ксануса своей правой рукой, поэтому казалось уместным отдать ему руку сына в знак уважения. Затем я рубанула топором по шее, прежде чем все набросились на меня.

Моя слабая улыбка исчезает, когда я ускользаю от воспоминаний, избегая всего, что произошло после этого великолепного момента. Безжалостное избиение. Потеря сознания. Неумолимое солнце, когда они выбросили мое изуродованное тело в нескольких часах езды от лагеря и оставили меня гнить. Я прогоняю эти мысли прочь, вглядываясь в невозмутимое выражение лица мужчины.

— Почему они не убили тебя за то, что ты отняла жизнь у сына?

— Я не знаю. Может быть, они думали, что долгая смерть в пустыне больше подходит. Или боялись, что убийство им понравится так же, как и мне, и их соломенный домик рухнет.

— Ты бы сделала это снова?

— Да, — отвечаю я без колебаний. Смотрю мимо него на дверь, не уверенная, что когда-нибудь выйду из нее. — Я бы убила их всех, если бы могла.

— Почему ты просто не попыталась сбежать?

— Я пыталась. Однажды это почти сработало.

Я закрываю глаза, вспоминая ту прекрасную ночь, когда редкий шторм накрыл коммуну, когда мне было двенадцать. Я выскользнула из дома под дождь. Небо прочертила молния, а гром гремел вокруг, как барабаны. Свобода вливалась в меня с каждой каплей воды, которая попадала на мою кожу. Я надеялась, что смогу далеко уйти в прохладную, сырую погоду, но не рассчитывала на внезапный разлив по руслу ручья. Я не умела плавать.

Я открываю глаза и вспоминаю, как чьи-то руки обхватили меня за плечи, вытаскивая из быстро текущей воды.

— Они поместили меня в карцер для грешников в качестве наказания, — говорю я, пытаясь подавить дрожь при мысли о том, как меня запирают в узкий железный гроб. — Но это того стоило.

Я встречаюсь взглядом с мужчиной, и он долго смотрит на меня, прежде чем отойти и развернуться, поставив стакан с водой на стол слева от себя. Затем он подходит к противоположной стене и изучает одну из топографических карт.

— Ты поняла, что я имел в виду, когда сказал, что ты была на моей свалке? — спрашивает он. Не смотрит на меня. Его взгляд, кажется, пойман в ловушку закрученных линий рельефа на тонкой бумаге. Интересно, не там ли находится его свалка, где-нибудь среди этих холмов и долин?

Я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить. У меня все еще гудит в голове, а мышцы сводит судорогой. Решение проблемы похоже на попытку вытащить ноги из глубокой грязи.

— Это был ваш третий вопрос, но самый важный. Прозвучавший, как обвинение. Полагаю, это тайное место?

— В некотором роде, — говорит он, поворачивается ко мне лицом. В тусклом свете поблескивает нож, зажатый в его руке.