Кен посмотрел предупреждающе.

– Господи. – Я потрясенно откинулась на спинку сиденья.

«Все эти кресла».

С болью в сердце я подумала о маленьком Кене, растущем в этом доме. Без диванов, на которых валяться и обниматься. Без прикосновений. Без щекотки.

– Но они хоть говорили, что любят тебя?

Не отводя взгляда от дороги, Кен поджал губы.

– Возможно.

– Возможно? – ахнула я. – Ты что, даже не помнишь?

Кен бросил на меня короткий резкий взгляд.

– Это не так важно. Они хорошие родители. Ясно?

– Да-да. Конечно. – Я подняла руки. – Они очень милые, и…

– Если что-то не так, как ты привыкла, это еще не значит, что оно плохо, – оборвал меня Кен. Он никогда раньше не перебивал меня.

Я повернулась к нему лицом.

– Прости. Я знаю, это твои родители, и они чудесные люди, но получается, что ты прожил всю жизнь, не слыша слов «Я тебя люблю»… Это совершенно ужасно неправильно.

Не отрывая глаз от дороги, Кен не произнес больше ни слова. Было совершенно ясно, что эта тема больше не обсуждается.

Я не сказала ему «Я тебя люблю», глядя сбоку на его прекрасное бесстрастное лицо, но я думала об этом.

Я думала об этом изо всех сил.

Июль 2003-го

Не знаю, почему в тот день я оказалась дома. Я старалась бывать там как можно меньше с тех пор, как увидела Рыцаря под окном своей спальни. Но почему-то в тот день я сидела в своей комнате наверху, куря одну за другой и делая наброски Эйфелевой башни, которую я хотела нарисовать для стены с французскими картинками у Кена. Вдруг я услыхала телефонный звонок. И это был не мой телефон – не милое чириканье «ду-у-у-удл-ду-у-удл-ду-у-удлду-у-у». Нет, это был громкий звонок домашнего телефона, от которого мне хотелось спрятаться под одеяло и заткнуть уши.

– Мам! – крикнула я, не вставая с кровати. – Ты возьмешь? Я занята.

«ДЗы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ыНь!»

– Мам!

«Да черт возьми».

Я бросила карандаш и, пробираясь мимо куч гансова барахла, напиханных в мою крошечную спальню, добралась до пластиковой беспроводной трубки, висящей на стене возле моей кровати.

– Алло? – пропыхтела я.

– Привет, Скутер, – ответил мой папа. – А мама дома?

– Ага, сейчас, – сказала я, спотыкаясь о гитарную подставку и ударяясь башкой о свисающую с потолка медную сковородку. Вырвавшись в коридор, я зажала трубку рукой и заорала изо всех сил: «Мам!»

Но в ответ услыхала только тихий кашель откуда-то снизу.

А потом стон.

– Пап, погоди секунду.

Держа телефон в одной руке, я слетела с лестницы, едва касаясь перил.

– Мам?

Повернув за угол прихожей, я завертела головой по сторонам и вдруг увидела пару ног, лежащих на линолеуме кухни.

Одна – в ботинке. Другая – без.

– Мам! – Я кинулась туда и обнаружила маму, лежащую без сознания на полу кухни.

Падая, она уронила стул, а ее голова попала в миску с кормом Ринго.

Я кинулась к маме, приподняла ее голову, отодвинула миску, а мама закашлялась, сглотнула и поглядела на меня широко раскрытыми испуганными глазами.

– Мам? Что случилось? Ты в порядке?

Ее рот с трудом приоткрылся и закрылся снова, но, кроме раздраженного хрипа и стонов, из него не вырвалось никаких звуков.

– Ты можешь пошевелиться? Сожми мою руку. – Схватив ее холодные пальцы, я ощутила слабое пожатие. – А этой рукой? – Я потянулась к другой руке, прижатой весом тела к боку, и высвободила ее.

Ничего.

– Мам, сожми мою руку.

Ничего.

«Черт!»

Я осторожно опустила ее голову обратно на пол и собралась звонить в 911.

– Скутер? – сказал папин голос из телефонной трубки, которую я бросила на кухонном полу. Я совсем забыла, что он ждал меня.

Я схватила трубку.

– Пап! Кажется, у мамы случился удар!

– Звони 911, я встречу вас в больнице. – Я никогда не слышала, чтобы он так властно разговаривал. – И, Скутер, не смей там плакать. Ты поняла? Ты напугаешь маму.

– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как при взгляде на моего самого любимого на свете человека, лежащего на полу, парализованного и не способного сказать ни слова, у меня начинает дрожать подбородок. – Не буду.

Парамедики примчались мгновенно; я все еще разговаривала с диспетчером 911, когда они постучали в дверь.

Я не помню, как ее грузили на носилках в машину. Не помню, как ехала за ними в больницу. Не помню, сколько времени понадобилось папе, чтобы добраться туда.

Все, что я помню, это то, что единственное слово, которое мама смогла произнести, лежа там в ожидании врача, было «Брук».

И еще «дерьмо». Она еще смогла выговорить «дерьмо».