В какой-то момент во дворе собралось человек двадцать пять: с одной стороны – парни, вопящие у вытащенного Кеном на улицу телевизора всякий раз, когда Джон Смольц кого-то вырубал, а с другой – девушки, охающие и ахающие над папкой со свадебными планами Эми толщиной в десять сантиметров. Фонари с лимонной коркой отпугивали москитов, мы пили розовый пунш – с изрядным количеством алкоголя, слава Тебе Господи – и восхищались ее подборкой образцов материи, фотографий свадебных платьев, образцов приглашений и вырезок из журналов.
Я улыбалась и кивала, делая вид, что радуюсь за нее, но все это время я мечтала о том дне, когда буду заполнять свою собственную папку на кольцах. Поглядывая на тот конец стола, я наблюдала за Кеном, который улыбался своей голливудской улыбкой и смеялся с друзьями. Нашими друзьями.
«Мы же можем устраивать такое во все выходные», – думала я.
Я оглядела темный лесистый двор с порхающими светляками и цветущими кустами азалий и попыталась представить, куда мы поставим качели. Я взглянула на свой безымянный палец и вообразила на нем подмигивающий мне квадратный бриллиант.
Я была счастлива тут, с Кеном. Он смешил меня, и сердил меня, и делал из меня лучшую версию самой себя. Но самое главное – он заставлял меня хотеть того, чего, возможно, он не мог мне дать. Того, во что он не верил.
Ну, вроде свадеб, детей и волшебства.
Зато я сама верила в них за нас обоих.
Часть III
25
Я проснулась с привычным ощущением, что мою ногу поджаривают на газовой горелке.
Все это время меня беспокоили солнечные лучи, проходящие через выпуклое окно и пытающиеся сжечь меня по утрам заживо. Я умоляла Кена заказать туда шторы или жалюзи. Я даже как-то исхитрилась, вырезала полукруглый кусок фанеры и пристраивала его на ночь в верхней части окна, но после того, как он однажды ночью отвалился и рухнул своим острым углом мне прямо на лоб во время сна, я сдалась.
Но я больше не возражала против того, чтобы просыпаться с пылающими ногами. Потому что это значило, что я просыпаюсь рядом с Кеном.
Я повернулась и прижалась к его крепкой спине. Он всегда спал в позе эмбриона, так что все пылающие-в-ногах-кровати-адские-лучи-смерти нисколько его не волновали.
Я обхватила его за талию, просунула руку между ним и подушкой, которую он прижимал к себе, и поцеловала в затылок.
– Ты проснулся?
– Нет.
Я подняла свою раскаленную докрасна ногу и прижала к его лодыжке.
– А теперь?
Но этот поганец даже не шевельнулся.
– Знаешь, что? Я думаю, у нас сегодня полугодовой юбилей, – улыбнулась я в его шею. – Ну, сегодня ровно шесть месяцев, как мы ходили в Цирк дю Солей. Вообще-то мы встречались и до того, но это был первый раз, когда ты назвал меня своей подружкой, и – Господи, ты помнишь, как я тогда напилась? – Я хихикнула, вспоминая, как притворялась спящей, когда нас остановила полиция. – Мы должны сегодня это отметить! Стоп. Черт. Ты же работаешь. А мы можем пойти завтра?
Кен слегка кивнул и промычал себе под нос что-то типа: «М-м-м-м-хм-м-м».
Я заверещала и стиснула его всем телом. Он был таким милым, когда был сонным. Обычно Кен был жестким, холодным и серьезным – или ехидным, но спал он, свернувшись вокруг подушки, как плюшевый мишка.
И об этом никто не знал, кроме меня.
Кен отыскал под одеялом мою руку и накрыл ее своей. От этого простого жеста мое сердце забилось, а лицо расплылось в улыбке. Я переплела свои пальцы с его пальцами, готовясь наконец сказать то, что уже месяцами сидело на кончике моего языка. То, что я решила сказать какое-то время назад, в тот вечер, когда листала страницы свадебных планов Эми.
То, про что я в ужасе думала, что Кен не чувствует этого в ответ.
С сердцем, бьющимся где-то в горле, я прижалась лбом к широкой сильной спине и прошептала эту правду ему в плечо.
– Я люблю тебя.
В ту же секунду, как эти три слова вылетели у меня изо рта, теплое расслабленное тело Кена напряглось и обратилось в камень в моих руках.
Прошла секунда.
Потом две.
Потом двести.
Все это время эта человеческая статуя так и лежала, немая и твердая, в моих несчастных объятиях. Подтверждая своей немотой все мои страхи.
Горькие, обиженные слезы жгли мне глаза, пока я ждала, погружаясь в пучину агонии, чтобы что-нибудь произошло. Чтобы Кен заговорил. Чтобы ударила молния. Чтобы зазвонил мой проклятый будильник, и я смогла бы вскочить и убежать.
Секунды, тикая, утекали мимо, а с ними – и мои надежды. Еще одна мечта. Еще одна сверкающая радость из моего воображаемого чертова будущего.
«Тик».
«Он тебя не любит».
«Так».
«Он не верит в брак».
«Тик».
«Он не хочет детей».
«Так».
«Он сказал это тебе прямо в лицо».
«Тик».
«Ты ведь тут не живешь».
«Так».
«Только притворяешься».
«Тик».
«Кен ничего не любит».
«Так».
«Ты знала это с самого начала».
«Тик».
«Би-ип! Би-ип! Би-ип! Би-ип!»
Повернувшись, я хлопнула по будильнику и вытерла сердитые, обиженные слезы тыльной стороной ладони.