Алексей попытался прижать меня за плечи, выкрикивая что-то, что, как я понял, означало «поехали, поехали, поехали!», потому что солдат в спортивном костюме нырнул за руль и рванул с места, оставив дверь открытой и мои ноги торчали наружу по колено.

— Где она?! — заорал я, упираясь пятками в сиденье под задницей и заталкивая себя глубже в салон.

Кулак Алексей врезался мне в лицо.

— Где, блять, она?!

— Ты её никогда не увидишь. И никого. Никогда. Больше! — Он подчёркивал каждое слово ударами по глазу, носу, челюсти и щеке, но я почти не чувствовал боли, когда понял, что куда бы мы ни ехали, Дарби там не будет.

А это было недопустимо.

Я не мог позволить им увезти меня, пока не узнаю, где она. Пока не буду знать, что она в безопасности.

Подтянув колени к груди, я выбросил ноги вперёд и обеими ступнями ударил по голове водителя сбоку, впечатав её в стекло. От удара стекло пошло трещинами, а его тело обмякло, рухнув на руль и дёрнув его вправо.

Машину закрутило в резком развороте, пока Алексей, ругаясь по-русски, тянулся к рулю, пытаясь вывернуть его обратно влево. Этого отвлечения мне хватило ровно настолько, чтобы сесть и нырнуть к открытой двери.

По крайней мере, мне так показалось.

— Нет! — взревел Алекси, когда я вываливался из машины, вцепившись в воротник моей рубашки за долю секунды до того, как мои ноги коснулись земли.

Я рассчитывал сгруппироваться и перекатиться, как только ударюсь о взлётку, но вместо этого почувствовал, как ткань рубашки перетягивает мне горло. Пока верхняя часть моего тела висела над землёй, удерживаемая силой хватки и чистой, концентрированной ненавистью, нижнюю волочило по полосе. Ноги были защищены толстой кожей и денимом, но боковые стороны ладоней, запястья и предплечья, связанные за спиной и прижатые весом моего повисшего тела, сдирались заживо. Я дёргался, бился, пытался перекатиться на бок, но петля на шее лишь затягивалась сильнее с каждой моей попыткой вырваться.

Пока лёгкие горели, а зрение мутнело, боль разрасталась, как погребальный костёр, пока не осталось ни миллиметра моего тела, не охваченного пламенем. Разум метался не в поисках выхода, а в поисках уголка, где можно было бы спрятаться от агонии умирания.

И он его нашёл.

Пожар, пожиравший меня, сжался до размера потрескивающего огонька в дровяной печи. Асфальт, сдиравший кожу с костей, смягчился и превратился в плед на полу гостиной. Запах горящей плоти и резины растаял, уступив место землистому, дымному аромату кедра. А когда туннельное зрение наконец утянуло меня за собой, единственное, что я видел — веснушчатую девушку с полными губами и зелёными глазами, смотрящую вместе со мной на луну.

— Сначала она сопротивлялась, — сказала тогда Дарби; её рассказ о той ночи был навсегда выжжен у меня в душе. — Но… в конце концов она научилась умирать.

Тогда её взгляд метнулся к моему, и там, где раньше я видел страх, отчаяние и стыд, кружащиеся в изумрудной глубине, теперь была яростная, непоколебимая сила убеждённости. Розовые губы Дарби сжались в жёсткую, решительную линию, но я всё равно слышал её голос, приказывающий мне сквозь боль.

Перестань бороться.

И научись умирать.

Вот и всё.

Я перестал сопротивляться. Подтянул ноги к груди, лишив себя возможности хоть как-то удерживаться. И позволил телу стать мёртвым грузом.

Петля на шее затянулась так сильно, что мне показалось будто голову сейчас просто оторвёт, но затем я полетел, покатился, закувыркался… вдохнул. Было ощущение, будто меня швырнули в океан, но времени осознавать новые травмы не было. Потому что, когда я остановился и наконец открыл глаза, я понял кое-что.

«Мерседес» тоже остановился.

Прижав щёку к взлётке и чувствуя, как то, что осталось от моих рук, связано за спиной, я сумел подняться на колени. Я уже собирался встать, попытаться побежать к аэропорту, когда ощутил холодный поцелуй стали у затылка.

— Ты, мать твою, ублюдок. — Запыхавшиеся слова Алексея перешли в рык, когда он вдавил ствол мне в голову ещё сильнее. — Это конец. Сейчас.

И он был прав. Я не мог бежать. Я был не в состоянии драться. Всё было кончено.

Я закрыл глаза, опустил голову и потратил последние секунды своей жизни на безмолвную мольбу — к Богу, к Сирше, да хоть к чёртовому Сатане — сделать то, чего я не смог. Найти её. Спасти её. Дать ей жизнь далеко-далеко от ада, в который я её затащил, и принять мою потускневшую, избитую душу в уплату.

Я не знал, кто из них принял моё предложение, скорее всего, Сатана, и мне было всё равно. Потому что следующим звуком, который я услышал, был не выстрел, разносящий мне череп.

Это были сирены.

Много, мать их, сирен.

Глава 34

Келлен

Чёрный советский пистолет глухо упал на землю рядом со мной, когда нас окружили как минимум пять машин Garda.

— Это он! Это тот самый человек, которому они собирались меня продать!