Я попробовал ее восхитительное лоно, жадно облизывая, когда магия овладела ею и погрузила в состояние постоянного желания, с которым никто из нас не мог бороться. Она стекала по моему подбородку, когда я трахал эту горячую щель ртом, чертовски хорошо зная, что они обе смотрели, как я довожу их до крайности. Я чувствовал, как ее тело дрожало, конвульсивно сокращалось, и сладкие звуки, которые она издавала, когда каталась на моем лице, заставляя член взрываться, даже не погружаясь в ее нетронутую плоть. До Арьи такого дерьма со мной еще не случалось, но ее мольбы заводили меня сильнее, чем любая женщина до нее. Я причинил ей боль, заставив кончить так сильно и так быстро, что она захныкала, выстанывая мое имя, умоляя меня перестать доставлять ей удовольствие.

Я наказал ее за то, что она заставила меня кончить, как сопливого мальца, который нашел свою первую мокрую щелку и потыкал в нее писькой. Я не удовлетворил бы ее мольбу о пощаде, пожирая ее до тех пор, пока по ее щекам не заструились слезы. Часы пролетели как в тумане, часы, в которых не было ничего, кроме наслаждения сладостью ее тела, когда она раскрылась для меня, когда ее запреты исчезли и свет женщины, которой она становилась, был освобожден.

Я никого и никогда не хотел трахнуть так сильно, как жаждал трахнуть ее с широко раскрытыми бедрами и блестящей от спермы дыркой. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не трахнуть эту щель, которая так бессмысленно истекала влагой мне на губы. Я по-прежнему ощущал ее вкус и, будь я нахер проклят, я жаждал большего.

Она понятия не имела, что прижимала мой рот к себе, умоляя меня трахнуть ее сладкую плоть, облегчить боль, которую я же и причинял. Арья заклинала меня забыть о ее невинности и взять то, что она мне предлагала, но я не стал. Не так. Не с магией, одурманивающей ее разум, когда Арья реагировала на меня, находясь под ее влиянием.

Я хотел, чтобы она всецело осознавала, что я ее трахаю, чтобы она жаждала этого потому, что ее тело реагировало на мое, а не на магию, пронесшуюся между нами жарким потоком и связавшую нас меткой. Древняя, темная магия усиливала все чувства, поскольку соединяла нас на самом глубоком уровне.

Я увидел момент, когда она поняла, что позволила мне сделать. Как нахлынули на нее сожаление и ненависть, когда разум очнулся от удовольствия, которое я ей доставил. Она возненавидела меня за то, что я заставил ее так откликаться. Это была не та жгучая ненависть, что я желал, но боль, которую ощущала женщина после того, как тело остывало и разум начинал нашептывать свое.

Арья обвинила меня, что я ее вынудил, не в состоянии взять на себя ответственность за то, что сама попросила дать ей кончить. Я видел, как ее красивые глаза наполнились отвращением к себе, и мне было ненавистно наблюдать за переменами в ней. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что трахнула мой рот, не когда мы оба оказались под влиянием древней магии.

Мне стоило огромнейших усилий не разорвать ее тонкие кружевные трусики и не загнать в нее толстый, твердый член, когда магия завладела нами обоими. Не загнал же? Нет. Я вел себя прилично и позволил ей получить разрядку, не взяв того, о чем она наверняка пожалела бы позже. Я, блядь, проявил к маленькой сучке милосердие, и это злило больше, чем страсть к ней.

Я забрал ее воспоминания, но оставил свое имя клеймом на плоти. Я сказал, что она не сумеет солгать, если я правильным тоном воззову к ее подсознанию. Имя на ее плоти клеймило ее моей собственностью.

Это значило, что стоит только кому-то задумать причинить ей боль, я смогу быстро узнать и найти ее, прежде чем она вообще осознает опасность. Никто не сломает ее, кроме меня. Я не должен был хотеть ее защищать, но, черт меня дери, хотел. Это была первобытная потребность, что-то настолько собственническое, что я и сам не до конца понимал. Я должен был бы желать смерти этой маленькой сучке, но даже мысль о мире, где ее не существовало, выводила меня из себя. Это было гребаное осложнение, которое я ненавидел, и все же она не умрет, пока я не разрешу.

Она мне даже не нравилась, но я ее хотел. Я ненавидел в ней все, вплоть до накрашенных пальчиков на ногах. Я ненавидел то, что она мне возражала, да еще и с огнем, тлеющим в глазах. С розовых губок срывалось «я пас» всякий раз, как разум показывал ей картины нашего секса. Но не потому, что она его не хотела. Я скрипел зубами от желания сорвать с нее одежду, усадить на себя и излиться внутрь. Нет, она знала: когда это случится, она изменится навсегда. После она останется лишь сломанной вещью, которую не исправить никакой магией, сколько ни вливай. И это ее пугало. Даже больше: это ее возбуждало.

Хорошо. Так и должно быть.

– Нокс, я могу тебя отвлечь? – спросила Регина, глядя на меня со страхом и надеждой.

– Вставай, мать твою, на колени и открывай никчемный сраный рот.

– Я подумала, на этот раз мы могли бы зайти дальше? – прошелестела она, и я повернулся к безмозглой суке, которая верила, что она для меня не просто теплая дырка.

Регина была из древних, полезная в данный момент, но все равно здесь ее ждала смерть. В преданиях указано, что ее жизнь оборвется здесь и сейчас, прежде чем мы закончим в этом никчемном мире человеческих созданий.