— За тобой? — с трудом выдавливаю я, все больше склоняясь к версии о каком-то религиозном языческом культе. — Что ты имеешь в виду?

Девушка медленно отворачивается, берёт миску с мясом и направляется к буржуйке. Вьюга тихо поднимает голову, словно тоже ожидая ответа. Но Иллана молчит, едва слышно вздыхает и ставит миску на край печки.

— Кто ОН, чёрт возьми? — гневно спрашиваю я, закипая от злости. — Хватит ходить вокруг да около!

Она стремительно оборачивается. Ее волосы взлетают рыжими всполохами, а в глаза вспыхивает такой огонь, что я непроизвольно замираю. Янтарный взгляд пронзает меня насквозь, заставляя дыхание сбиться. Она говорит медленно, но каждое ее слово звучит, как удар молота:

— Тот, кто правит этой землей. Тот, кто создал каноны, по которым мы живём. И тот, кого ты никогда не увидишь… если не пойдёшь со мной.

Я поражённо замолкаю. Иллана яростно смотрит на меня, в ее глазах читается вызов.

— Ты сумасшедшая, — тихо, почти шёпотом заключаю я.

Это не просто слова — защитная реакция. Единственное, что приходит в голову перед лицом того, что кажется абсурдным, но подано с такой непреклонной убежденностью. Однако меня пугает не ее возможное безумие, а ее вера. Вера, которая выглядит непробиваемой, фанатичной. Подобная вера опасна. Фанатик не нуждается в оружии, он сам становится орудием. Такой человек готов шагнуть в бездну, думая, что это его предназначение и конечная цель.

Алые губы медленно растягиваются в язвительной ухмылке, обнажая ровные белые зубы, но эта улыбка кажется холоднее зимнего ветра. Она режет, словно лезвие, скользя по моей уязвлённой гордости.

— Сумасшедшая? Может быть, — мягко, почти нежно произносит она, но в ее голосе слышен едкий сарказм, от которого по моей коже пробегает дрожь. Иллана словно наслаждается моей растерянностью.

— Значит, ты уверена, что этот… Бог придёт за тобой? — делаю еще одну попытку докопаться до истины, зацепиться за неуловимую логику, которой априори нет.

— Уверена, — спокойно отвечает она, подбрасывая в буржуйку несколько поленьев. Блики пламени искрят в медной лаве ее волос и мягко подчёркивают изгибы фигуры.

— И что тогда? — напряжённо спрашиваю я. — Что будет, когда он придёт?

Оглянувшись через плечо, она медлит с ответом, ее лицо на мгновение становится непроницаемым.

— Я уйду с ним.

— То есть ваш Бог — реален? Из плоти и крови? — с некоторым облегчением уточняю я.

Возможно, все не так критично, как показалось на первый взгляд.

Иллана задумчиво улыбается.

— Реален? — повторяет она. — Смотря что ты вкладываешь в эту мысль, Эрик. Плоть, кровь, кости… Всё это временно, тленно. А он — вечен. Его нельзя убить, нельзя остановить. И нельзя не подчиниться, если ты стоишь перед ним.

В ее голосе звучит сталь. От этой уверенности мне становится не по себе. Я не знаю, что пугает меня больше: то, как Иллана описывает этого «Бога», или то, что она сама убеждена в правдивости каждого своего слова.

— Значит, ты просто… уйдёшь, — осторожно говорю я, стараясь удержать контроль над голосом. — Без сопротивления. Без борьбы.

Она смотрит на меня с неприкрытой горечью. В этот момент ее глаза совсем не янтарные, а стеклянные, светящиеся. В них не виден страх или сомнение, только тяжесть принятого решения.

— Борьба? — горько смеется она. — Как долго ты будешь бороться, если понимаешь, что проигрыш предрешён? День? Месяц? Год? А потом? Ты сломаешься. Все ломаются.

— Не все, — упрямо возражаю я. — Не я.

Ее взгляд снова становится мягче, но в нем больше сожаления, чем одобрения.

— Ты думаешь, что всегда найдётся выход. План, — тихо отзывается Иллана. — Решение. Но иногда выхода просто нет. И тогда остается только одно — смириться.

— Я не верю в смирение, — резко бросаю я, шагнув к ней вплотную, и взяв за плечи, разворачиваю к себе. — И ты тоже, иначе не оставила бы меня в живых. Ты пытаешься найти спасительный выход, даже если сама этого не осознаешь.

— Ты не понимаешь, Эрик. Наш мир и его правила… Это не выбор. Это цепь. Она крепче стали.

— Цепь можно разорвать, — яростно возражаю я.

Иллана замолкает. На мгновение хижину заполняет тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в буржуйке. Я стою, не отвожу взгляд от ее бледного лица, жду ответа. Но она молчит, опустив длинные ресницы. Судорожный вдох срывается с дрогнувших губ, а потом она порывисто прижимается щекой к моей груди, позволяя обнять ее хрупкие плечи.