— Тебе надо больше отдыхать, а не геройствовать, — бросает с упреком, кивая на канистры. — Если подхватишь воспаление легких, оставлю тебя здесь, — стращает она и сняв шапку, устало добавляет: — Ты должен полностью восстановиться, Эрик.

— Я в порядке.

— Ладно, пойду переоденусь и займусь обедом.

— Я могу сам, — предлагаю, но в ответ слышу её короткое:

— Ляг и не отсвечивай, — и силуэт девушки скрывается за тканью.

— Эй, я вообще-то в гости не напрашивался. Ты сама меня сюда приволокла, — возмущенно бросаю ей вслед и, не дождавшись ответа, неохотно плетусь к своей лежанке.

Вот и как с ней общаться? Ни выдержки, ни дисциплины, ни банального уважения к собеседнику… Насчет уважения, конечно, загнул. По сути, я — пленник, и церемониться со мной она не обязана.

«Могло быть хуже» — в сотый раз повторяю про себя. Не срабатывает. Злюсь, стискиваю кулаки и скриплю зубами. Я привык воевать, привык командовать, действовать, а не зависеть от прихоти какой-то девчонки.

Она выходит из закутка в своем наркоманском платье, от которого рябит в глазах. В шкафу я видел еще одно. Идентичное этому. Даже не берусь анализировать и предполагать, что бы это могло значить. Для кого она наряжается в этом богом забытом месте? Уж точно не для меня. Откуда ей было знать, что она наткнется при патрулировании на чужака?

Заметив, что я и не думал ложиться, Иллана недовольно хмурится, окинув меня долгим взглядом. На миловидном лице появляется уже знакомое мне выражение глубокой задумчивости. В ответ я так же откровенно рассматриваю ее.

Что-то в ней — в этих янтарных глазах, рыжих волосах, плавности движений — пробуждает горячее, почти необъяснимое ощущение. Иллана — привлекательная, сексуальная и необычная девушка, но меня сложно зацепить одной только внешностью. Однако отрицать возникшее притяжение — бессмысленно и глупо, оно буквально искрит между нами, покалывая кожу микроразрядами тока.

Наверное, самое время спросить, что она там щебетала про вакцину, но с губ почему-то срывается совсем другое:

— Расскажи мне про испытание. Какова его суть? Чему оно должно тебя научить?

Она делает несколько шагов к столу, поднимает на меня взгляд и холодно отвечает:

— Смирению.

— С чем?

— С судьбой, — просто отвечает она, но в ее голосе звучит нотка горечи.

Засучив рукава, Иллана несколькими ударами топора разрубает тушку на небольшие аккуратные куски, умудрившись не забрызгать платье.

Я удивленно вскидываю бровь. В моем понимании существующей реальности: фатализм и выживание — понятия несовместимые. Верить в судьбу все равно, что плыть по течению, не предпринимая попыток повлиять на формирование будущего.

— Если ваших мужчин тоже обучают смирению, то как вам удалось выжить?

— У мужчин другое предназначение. Они — воины и проходят совершенно иные испытания, — откинув волосы за спину, неохотно объясняет Иллана. — Их обучают тому же, что и вас. Сражаться, убивать, защищать и укреплять свой город, добывать ресурсы, выслеживать врагов. Наши женщины не воюют.

— То есть вы — хранительницы очага и покорные жены? — бросив взгляд на буржуйку, ухмыляюсь я.

— Не совсем, — уклончиво отзывается она. — Точнее, не все.

— А ты? — допытываюсь я.

— Моя судьба уже предрешена, — в ее голосе звучит обреченность.

— Но ты с ней не согласна?

Она замирает на мгновение, потом медленно качает головой.

— В этой хижине до меня побывали сотни девушек. И ни одну из них не спрашивали, согласны они или нет. Мы не выбираем. Выбирают нас.

— Кто? — напряженно уточняю я.

— Бог, — быстро отвечает Иллана, тщательно промывая мясо в алюминиевой миске.

— Вы еще и фанатики, — мрачно выдыхаю я. — Или сектанты? Может быть, язычники? Расскажешь, какому божеству вы поклоняетесь?

— Самому могущественному на этой планете, — спокойно заявляет она, ничуть не обидевшись на мой пренебрежительной тон. — И нет. Это не твой отец, — обернувшись через плечо, она иронично смотрит на меня.

Ее последняя фраза звучит как вызов, и я не выдерживаю.

— Что за чушь, Иллана? Ты, вообще, себя слышишь? — устав от безумного бреда, льющегося из ее рта, стремительно сокращаю разделяющееся нас расстояние.

Девушка молча вытирает руки, потом резко разворачивается ко мне. Ее взгляд пронзителен, на лице застыла непроницаемая маска.

— Тебе представится возможность его увидеть, когда он придет за мной, — медленно проговаривая каждое слово, произносит она.

Я изумленно смотрю на нее, пытаюсь понять, шутит она или говорит всерьёз. Но ее янтарные глаза горят холодным огнем — никакой насмешки, только непоколебимая уверенность. От этих слов становится не по себе, будто воздух в хижине разом стал гуще и холоднее.