— Как ты обосновываешь то, что Корпорация наносит артиллерийские удары по городам, где живут дети, старики? Такие же люди, как на плавучих островах! — голос срывается на хрип. — Они способны работать, обучаться, адаптироваться! Почему они не могут стать частью Корпорации? Почему, черт возьми?

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — отвечает он наконец.

И снова в его тоне нет ни раздражения, ни попытки убедить меня в обратном. Только ровная, холодная уверенность, которая вызывает внутри ярость сильнее, чем любая ложь.

Я — не знаю?

Я был там. Видел своими глазами. Чувствовал запах крови и гари. Видел, как люди вытаскивали из-под завалов своих родных. Как обезумевшие от горя матери прижимали к себе мертвых детей. Видел, как полыхали погребальные костры, заставляя весь город онеметь от скорби.

А он сидит здесь, в своем идеальном мире, и заявляет, что я не знаю?

Я рывком поднимаюсь с койки.

— Просвети меня, — выплевываю я.

Отец чуть прищуривает глаза, окидывая меня оценивающим взглядом. Ему определённо не нравится мой резкий тон, но, видимо, он совершенно меня не знает, раз ожидал какой-то другой реакции.

— Они живут прошлым, Эрик. И это прошлое уже мертво.

Внутри всё переворачивается.

— Что ты только что сказал? — в неверии переспрашиваю я.

— Эти горстки выживших — осколки ушедшей эпохи.

Он медленно поднимается со стула и делает небольшой шаг в сторону. Его тень растекается по белоснежному полу, бросая на меня длинный силуэт.

— Эволюция не терпит слабости. Корпорация — единственный шанс на выживание. Те, кто не вписан в новую систему, не имеют будущего.

Эволюция?!

Я напрягаюсь, с трудом подавляя уже готовую обрушиться волну ярости.

— Ты серьёзно?! — рычу я, и голос звучит неузнаваемо низко. — Ты только что оправдал геноцид.

— Геноцид? — отец склоняет голову, скрещивая руки на груди. — Я спасаю человечество.

— Ты убиваешь людей.

— Я предотвращаю хаос, — спокойно поправляет он и мне хочется ему врезать.

— Хаос?! — Я с трудом удерживаюсь на месте, потому что каждое слово, вылетевшее из его уст, — это плевок в лицо тем, кого я оставил там, в руинах, среди дыма и пепла.

Мое дыхание сбивается, грудь сжимается, и я чувствую, как внутри загорается что-то новое. Не просто злость.

Ненависть.

Отец смотрит мне прямо в глаза, но в его взгляде — стена. Непробиваемая, мать его, стена.

— Ты хочешь сказать, что они не заслужили право на жизнь?

— Я хочу сказать, что они уже мертвы, — отвечает он с пугающим спокойствием.

— Что ты несешь?!

— Ты видел их укрытия? Их жалкие поселения? Они живут в руинах, питаются отбросами, плодятся без контроля. Сколько из них рождается с дефектами? Сколько из них не доживает до тридцати? Они цепляются за остатки прошлого, деградируют, вырождаются. Они не могут интегрироваться в новую систему, потому что новая система требует прогресса. Их гены — мусор, их образ жизни — тупиковая ветвь. Они не просто умирают, Эрик. Они исчезают.

— Это не даёт тебе права убивать их! — я вскакиваю с койки, сжимая кулаки.

— А у них есть право убивать нас? — он чуть склоняет голову, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. — Ты провел гребаный месяц в одном из анклавов и пытаешься убедить, что я для них — главное зло! Ты просто не видел, что творится в других поселениях, как мутанты вырезают целые города. Ты не видел, как эти несчастные заражаются и превращаются в тех же монстров, которые потом охотятся на наших солдат. Ты считаешь, что они должны жить? Но чем дольше они живут, тем больше становятся угрозой. Они — рассадники смерти. Каждый анклав — это потенциальный инкубатор для новых штаммов вируса. Для новых, более опасных мутантов. Мы не убиваем их, Эрик. Мы… предотвращаем заражение.

Он говорит об этом спокойно. Хладнокровно. Как о самом очевидном факте.

— И кто дал тебе право решать, кто достоин жить, а кто нет?! — я перехожу на крик, но отец не слышит. Для него существует только одно правильное мнение — его собственное. Слова остальных — пыль, не стоящая внимания.

— Я не колебался, когда спасал этот мир от гибели и продолжаю это делать. Снова и снова! — с ледяным самообладанием бросает он мне в лицо.

— Какой ценой?!

— Любой, — отвечает он без тени сомнения.

Тишина между нами звенит, как натянутая струна. Я вижу его насквозь. Человек, который правил этим миром так долго, что уже не различает, где заканчивается контроль и начинается тирания.

— Ты не Бог, отец.

Он прищуривается.

— Я — порядок.

— Ты — палач.

Что-то меняется в его лице. На нем отражаются не злость. Не раздражение. Скорее… разочарование.

— Ты всё ещё слишком юн, чтобы понять, как устроен этот мир.

Он поворачивается и делает шаг к выходу.

И в этот момент я осознаю, что он не изменится.

Никогда.

Я стою посреди лабораторного отсека и смотрю ему в спину.