И вот он стоит передо мной — реальный, осязаемый и подавляющий одним лишь своим присутствием. А я не могу выдавить ни слова.

Он не изменился.

Выглядит так же, как в тот день, когда я отбыл на Полигон. Так же, как выглядит всегда. Словно высеченные из камня правильные черты лица — жёсткие, строгие, подчёркнуто идеальные, не выдающие ни единой эмоции; мускулистое сильное тело, облачённое в безукоризненно сидящую на нем чёрную военную форму; парализующий взгляд непроницаемых голубых глаз. Это взгляд человека, который привык держать мир в своих руках и жонглировать им по своему желанию, не зная страха и сомнений.

Непоколебимый.

Несокрушимый.

Хладнокровный.

Безжалостный.

Неподвластный времени.

Я помню отца только таким. Другим я его никогда и не знал.

— Что ты здесь делаешь? — немного отойдя от шока, выдавливаю через силу. Внутренности скручивает узлами, но внешне я — непробиваемая скала: учился азам самообладания у лучшего лицедея из всех, что видело современное человечество.

— А ты как думаешь? — он делает шаг вперед, сокращая тот минимум расстояния, что остался между нами, и прежде чем я осознаю происходящее, сгребает меня в крепкие объятия.

Я замираю. К горлу подступает спазм.

Это не формальность. Не механический жест. Отец держит меня так, будто боится, что если ослабит хватку — я исчезну.

Я не помню, когда он обнимал меня в последний раз. Может быть, когда я был ребёнком. Когда носился по сотам Улья, сшибая углы и разбивая в кровь коленки, когда ввязывался в драки с другими мальчишками.

Отец никогда не ругал меня. И никогда не хвалил. Но тогда в его голосе не было холодных властных ноток. Он смотрел на меня с улыбкой, трепал по волосам и говорил:

«Дерби всегда побеждают».

И я побеждал, даже если противники были старше, сильнее, опытнее.

Я всегда поднимался, даже если упал, не позволял себе проигрывать, потому что отчаянно нуждался в его одобрении, хотел, чтобы он гордился моими успехами. А отец гордился, знаю…

Потом я стал старше, а он — жестче. Улыбка исчезла, пропали редкие жесты заботы, слова превратились в хладнокровные установки, которым я должен был соответствовать. Затем в ход пошли изнурительные тренировки, где мне снова и снова приходилось доказывать, что я не слабак. Он больше не говорил со мной — приказывал. И каждое требование, каждый его взгляд закаляли меня сильнее, чем спарринги на ринге.

Со временем я привык к этому. Привык к дистанции между нами. Привык к тому, что он никогда не будет отцом в привычном смысле этого слова.

А теперь, когда он обхватывает мое лицо ладоням и пристально смотрит в глаза, мне уже нечего ему сказать.

— Живой… — произносит отец. Низко и глухо. Стискивает челюсть, нервно дернув уголком рта.

— Ты поэтому что ли подорвался? Убедиться, что у тебя все еще есть наследник? — пытаюсь дерзить, но это скорее срабатывает самозащита. Когда он рядом, я инстинктивно защищаюсь, даже если отец не намерен нападать.

— Живой… — повторяет чуть громче, и в этом слове больше смысла, чем в любом из тех, что он говорил мне за всю жизнь. Ловлю себя на том, что не могу отвести взгляда. В его глазах, всегда непроницаемых, сейчас клубится нечто иное: неприкрытое облегчение.

— Я вроде и не собирался умирать, — выдаю нарочито небрежно. — Но если ты настаиваешь…

— Язык бы тебе вырвать, — качнув головой, он вымучивает подобие скупой улыбки.

— Чтобы не задавал лишних вопросов?

— И это тоже, — кивает отец.

Нет, с ним определённо что-то не так. Его пальцы слишком сильно давят на мои виски, на татуированном гексагонами горле нервно дергается кадык.

— Пап, да нормально все, — поддавшись импульсу, я обнимаю его в ответ.

Горло снова предательски схватывает, когда он прижимает мою голову к своему плечу, проводит ладонью по волосам. Точь-в-точь как детстве. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох и позволяю себе на секунду расслабиться.

— Не думал, что это будет так тяжело, — хрипло произносит он.

— Ты о чем сейчас? — отстранившись, я отступаю назад и, запнувшись, неуклюже плюхаюсь задом на свою койку.

— Неважно, — отмахивается отец, мгновенно вернув утраченный самоконтроль. — Что за рванье на тебе надето? — он тоже присаживается на стул, окидывает меня сканирующим взглядом с головы до ног.

— Там, где я провел последний месяц, не особо следят за модой. — Небрежно пожимаю плечами, смотрю ему в глаза, не собираясь откладывать назревший разговор в дальний ящик.

Судя по тому, как сужаются его зрачки, он отлично понимает, о чем я хочу его спросить, и использует запрещенный прием.

— Мама очень скучает по тебе, Эрик. И Ари здорово подросла за этот год. Каждый день спрашивает, когда ее брат приедет домой. Они записали тебе видеопослание. — Достав из кармана карту памяти, отец протягивает её мне.