Мы едим в молчании, и оно напоминает мне о вопросе, который я давно собиралась ему задать. Раз уж Кольт сейчас явно в лучшем расположении духа, самое время его озвучить.

— Я слышала, у твоей семьи есть собственная, и весьма обширная, библиотека. Это правда?

Он кивает.

— А есть какой-то шанс мне с ней ознакомиться?

Он ставит коробку обратно на стол, вытирает руки салфеткой и только потом отвечает.

— Хочешь ко мне? – он игриво приподнимает брови.

— Я бы не стала формулировать это именно так, но… да.

Он проводит подушечкой большого пальца по своей нижней губе, и меня пронзает парализующий страх – кажется, будто он читает мои потаенные мысли. Дышать становится трудно.

— Я могу предложить тебе нечто получше. Мне нужно лишь получить добро от родителей, и вместо работы здесь, мы сможем поработать у меня несколько дней. Как тебе такое предложение?

Это именно то, что я хотела услышать.

Эмма

Хотя в воздухе уже витает пронизывающая прохлада наступившего декабря, Монтгомери настаивает, чтобы мы пообедали на террасе. Дело не в холоде – он меня не так уж и смущает. Я все еще не уверена в компании моего собеседника. Если решение взять себе в помощники Кольта уже начинает приносить плоды, то насчет Монтгомери у меня сохраняются серьезные сомнения.

— Я полагал, что свидание за ланчем покажется вам менее пугающим вариантом. Я был прав?

Я отвечаю ему слабой улыбкой, не испытывая особого восторга от того, что он назвал эту деловую встречу «свиданием». Впрочем, если бы я не хотела этого, я бы просто не приняла его приглашение. Единственная причина, по которой я здесь, – мои собственные цели.

— Полагаю, вы не часто ходите на свидания? – спрашиваю я, проглатывая кусочек салата «Цезарь».

— Если быть до конца честным, университет и мои дети отнимают все время, не оставляя его для общения. Но иногда так приятно просто пообедать в компании прекрасной женщины и насладиться изысканной едой – это напоминает мне, что я все еще мужчина.

Знаю, что он ждет, что я расцвету от такого комплимента, но вместо этого я предпочитаю перевести разговор на более нейтральную тему.

— Ваши дети уже взрослые. Полагаю, они не требуют так много вашего внимания.

— Так может говорить только женщина, у которой нет своих детей.

Я прикусываю вилку, чтобы не сказануть ему того, чего он заслуживает.

— Простите. Я не хотел вас обидеть, – поспешно отступает он, видя, что его бестактный комментарий разрушил романтическую атмосферу, которую он так старательно создавал.

В ответ я одариваю его очередной дежурной улыбкой вместо того, чтобы объяснить, куда ему стоит засунуть его снисходительные замечания. Слава богу, через час у меня занятия. Иначе от постоянного притворства у меня просто онемеет челюсть.

— Просто… сколько бы лет им ни было, я всегда буду переживать за них и их будущее. Мой долг как отца – направлять их на верный путь. Уверен, в тот день, когда вы сами станете матерью, вы поймете меня.

Только потому, что я женщина, еще не значит, что мои биологические часики тикают, Монтгомери.

— М-м-м, – уклончиво мычу я, сделав глоток белого вина. Я не планировала пить за ланчем – ведь потом на работу, – но Монтгомрии своими идиотскими ремарками просто не оставляет мне выбора. — И Кеннеди, и Джефферсон производят впечатление очень здравомыслящих молодых людей. Должно быть, вы все делаете правильно.

Его лицо расплывается в широкой улыбке, и я понимаю: если его лесть на меня не действует, то мой комплимент он принял за чистую монету. Я, однако, не добавляю, что оба его ребенка вызывают у меня крапивницу. Джефферсон – невротичный перфекционист, не умеющий проигрывать, а его сестра Кеннеди кажется подозрительно манипулятивной: она говорит только то, что от нее хотят услышать, а не то, что она думает на самом деле.

— Я стараюсь изо всех сил. Воспитывать их без женской поддержки было непросто. Да, я бываю строг с ними. Я знаю. Но это только для их же блага.

Устав от разговора о его детях, я пытаюсь перевести беседу к тому, что интересует лично меня.

— Если вы не против моего вопроса… сколько лет прошло с тех пор, как умерла ваша супруга?

— Уже почти десять лет, да благословит Господь ее душу.

Его глаза наполняются нарочитой печалью. Я прекрасно понимаю, каких слов он ждет от меня дальше – очевидно, что он далеко не первый раз разыгрывает этот спектакль. Что-то вроде: «Как же тяжело должно было быть растить двоих детей в одиночку» или «Это так восхитительно – совмещать блестящую карьеру и образцовую семью». Но раздувать мужское эго – не в моих правилах.

Он что, хочет гребаный парад в честь самого себя?

Почему одиноких матерей, которые растят детей и приносят в дом стабильный доход, хвалят вполовину меньше, чем мужчин, делающий самый необходимый минимум? Да, он справился один. Но и мой дед тоже справился один – и ни разу не ждал за это похвалы.

— Я слышала о ней много хорошего, – говорю я вместо своих истинных мыслей.