Иногда кажется, я забываю, как она смеется. Иногда наоборот — слышу, будто рядом. И от этого пиздец как пусто. Она там, с ним. В своей жизни, где я — ошибка. Или сон. А может, и не сон — грех. Я не знаю, думает ли она обо мне, когда засыпает. Или, может, отгоняет, как муху, сжав зубы. Может, вспоминает и сжимается, потому что любит — а не может. А может, все забыла, и сейчас сидит где-то, пьет чай, листает журнал. Не знаю. Но я знаю одно: мне ее не хватает. До судорог. До звона в груди. Мне не женщин не хватает — мне ее. Губ. Пальцев. Плеча, на котором она засыпала. И это не слащавость — это правда. Больная, взрослая, как лом в позвоночник. И от злости, что я ничего не могу, я пошел туда, куда никто не ждал. К бабе Вале. К той самой, у которой я когда-то таскал цветы для Катьки, а она до сих пор не в курсе, что это был я. Она тогда ругалась на всех, а меня хвалила за то, что здороваюсь. А я с цветами под окнами стоял. Так вот — я к ней.

Поздно было, но я все равно стукнул. Один. Второй. На третий открыла. Без халата — в вязаном жилете, глаза в прищур, как будто знала, что это я.

— Каким ветром тебя сюда задуло, Леша? Скажи — и я его прокляну, — выдала сразу. Не громко, но так, что губы не сомневались.

Ладно, может я преувеличил с ее мнением на мой счет.

— Баба Валя… — начал я.

— Тетя Валя, — перебила она, сложив руки на груди. — Бабой меня только пьяные зовут и отчаянные.

Я кивнул. Глотнул слюну, как перед дракой.

— Верно, теть Валь. Можно… об услуге поговорим?

Она не закрыла дверь. Не пригласила. Просто стояла и смотрела, будто приценивается, не обманываю ли.

— По субботам… я буду помогать вам с базара. Продукты носить. Я видел — тяжело вам, а руки у вас… ну… нежные, — выдал я, сам охуел, что сказал.

— Леша. — Голос у нее был уже не такой жесткий, как будто улыбка в нем пряталась.

— Хорошо. Цветы поливать буду. По субботам. Без возражений. Хозяйственно, по-честному.

Она прищурилась еще сильней, потом выдохнула.

— Что тебе, дитя?

И тут у меня сердце будто плюхнулось в грудь. Я, блядь, на секунду почти обнял ее. Потому что понял — она не спросила, зачем. Она сказала «что тебе». А это, как ни крути, почти «я рядом».

Я чуть улыбнулся. Победно. Но внутри уже знал, что скажу. Только с голосом надо было справиться.

Как только она устало кивнула, я отсчитал в голове ровно пять минут, будто это что-то могло изменить, будто этого будет достаточно, чтобы обмануть судьбу, спрятаться от глаз, от ушей, от греха самого, и потом, не думая, почти на автомате, рванул в подъезд, по облупленным ступеням на пятый этаж, где каждая ступенька, каждый скрип перил будто кричал — «назад», но я уже не слышал, я уже дышал одним — ее именем. Подошел к нужной двери, постучал дважды, и время застыло, словно вязкий кисель, потянулось, как проволока ржавого старого забора, долго, болезненно, против шерсти души — и вдруг дверь отворилась, медленно, с тем самым щелчком, от которого сердце ухнуло в пятки, и я увидел ее… Катю. Мою Катю. Ту самую. Сердце сжалось и бешено забилось, как пойманный воробей под кожей, а она — сонная, будто из снов, как призрак из прошлого, в белой ночнушке, такой простой и чистой, чуть выше колен, и от этого еще страшнее, еще запретнее, ткань на груди тонкая, почти прозрачная, соски проступают, острые, живые, будто кричат о предательстве, и от одного ее вида в горле пересохло, дыхание сбилось, член стал камнем, болезненным и тяжелым, и тут же ударило, как током, в висок, в грудь, в нутро — ведь она так ходит перед ним… перед этим Геной, чертом проклятым, с которым живет, спит, который дышит ее воздухом.

— Леша?.. — ее голос, еле слышный, как ветерок через щель в окне, напуганный, сомневающийся, но настоящий, родной, прошелся по коже как лезвие.

А я стою и не знаю — сорвать ли с нее эту ночнушку или просто поцеловать. И вдруг до нее, как будто, дошло, что я — это не сон, что я — действительно здесь, зрачки ее расширились, глаза забегали, она оглянулась по сторонам, будто искала подтверждение, что мы одни.

— Что ты здесь делаешь?! — прошептала она испуганно, и голос ее дрожал, как иголка в старом радиоприемнике.

— Я соскучился, — сказал я с кривой ухмылкой.

— Нет… Леша, ты ведь понимаешь, что… — она отступила на полшага, и я поймал в ее голосе не упрек, а страх, смесь желания и стыда.

— Гена не вернется ближайшие… минут десять точно, — сказал я. — Тетя Валя ему звонила, говорила, что где-то в километрах от дома алкаша видела, того, которого уже полгода весь Зареченск ищет. Там история мутная, долгая. Он не скоро.

Катя смотрела на меня растерянно, будто в лужу наступила — и назад нельзя, и дальше идти страшно. Я сделал шаг вперед, медленно, как в замедленном кино, и поднял руку, положив ладонь на ее щеку — теплую, нежную, как персик из бабушкиного сада, и оказался почти вплотную, так близко, что мог слышать, как она глотает слюну.

— Не проходит и дня, чтобы я не думал о тебе, — сказал я тихо, будто признавался не ей, а миру, Богу, себе самому.

Она оглянулась через мое плечо, проверила, нет ли кого за спиной, и снова посмотрела в глаза, и в этот момент между нами не было воздуха, не было слов, не было ни Гены, ни этой ночнушки, ни пяти этажей, только мы, только наше тогда.