— Леша… я… — сказала она, и в глазах ее блеснули слезы, предательские, горячие, и, может быть, она хотела прогнать, ударить, закрыть дверь, сказать, что все давно в прошлом, но времени у нас не было, только эти долбаные десять минут, чтобы доказать, что я живу, что люблю, что помню.

Я притянул ее к себе резко, жадно, как утопающий хватается за воздух, как вор рвет добычу, обхватил талию, впился пальцами, чувствуя каждое дыхание, каждый вздох, прижал крепко, так, будто боялся, что исчезнет, растворится, а она закинула руки мне на затылок, вцепилась в волосы, и мы слились в поцелуе — настоящем, страстном, грязном и чистом одновременно, языки сплелись, как змеи, дыхание стало тяжелым, как после драки, и я прижал ее к себе еще сильнее, так, будто мог растворить в себе всю ее боль, всю свою тоску, все наше несбывшееся счастье. И в этой тишине, в этих десяти украденных минутах, мы были живы. Настоящие. Виноватые. Но живые.

Я не знаю, на что тогда надеялся, не знаю, что думал, когда руки сами, без разрешения, без тормозов, будто изнутри кто-то управлял ими, скользнули под ее ночнушку, короткую, тонкую, как покров греха, как вуаль из той жизни, что никогда не будет нашей, и я почувствовал пальцами ее кожу — гладкую, теплую, как летняя ночь после грозы, сжал ладонями ее ягодицы, прижал к себе, так крепко, что воздух между нами умер, исчез, сжался в одну точку, и она, будто не сдержав себя, застонала прямо мне в рот, глухо, прерывисто, будто дыхание вырвали из груди, и этот стон, короткий, но такой настоящий, будто ударил током, я почувствовал, как она всем телом ощущает мою твердость, как она касается ее животом, как ее ноги подгибаются, как сердце у нас двоих колотится в унисон, и я зарычал, не от злости — от боли, от желания, от этой проклятой любви, сжал ее еще крепче, будто хотел раствориться, слиться, как тень с ночью, как кровь с асфальтом, целовал ее без остановки, с жадностью умирающего, с криком внутри, но в один миг она резко вырвалась, отдернулась, как будто очнулась, будто кто-то сжал рубильник и выключил свет. Мы стояли, тяжело дыша, как после побега, как после драки, только на этот раз драка была с чувствами, со временем, с невозможным. Мы смотрели друг на друга, в глаза, в самое нутро, туда, где живут страхи и правда, туда, где все настоящее. Я дотронулся до ее лица, кончиками пальцев, осторожно, как до раны, как до иконы, прошептал:

— Я люблю тебя, Кать… так люблю, что аж страшно.

И в этот момент в ее глазах что-то дрогнуло, как вода в стакане на трясущемся столе, зрачки расширились, губа задрожала, в уголках глаз появились слезы, тяжелые, непрошеные, настоящие, но сказать она ничего не могла, как будто голос где-то внутри сломался, не дошел до рта.

— Я знаю… знаю, — сказал я, едва улыбаясь, но эта улыбка была с привкусом гари, будто на пепелище счастья стою, зная, что уже ничего не построишь.

— Пацанская любовь, она, наверное, смешная, да? — тихо продолжил я, глядя в ее глаза, — но ты даже представить себе не можешь, насколько она настоящая… насколько она чистая, до боли, до крови, до тумана в голове.

Я заправил выбившуюся прядь за ее ухо, нежно, будто в последний раз, будто знал, что после этого движения все рухнет, как карточный домик, и она положила свою ладонь мне на грудь, прямо туда, где сердце билось, рвалось, как пойманная птица, и я чувствовал, как ее пальцы дрожат, как вся она дрожит.

— Леш… ты иди, ладно? Если правда любишь — отпусти, Леш.

Голос ее был спокойный, тихий, почти шепотом, но в этой тишине была такая боль, такая смертельная нежность, что мое сердце сжалось, будто рукой сжали изнутри. А по ее щекам тем временем текли слезы — без истерик, без слов, тихие, как весенний дождь по стеклу, медленные, тяжелые. Рука на моей груди дрожала, но не убиралась.

— Отпусти меня… я учительница, я замужем… Ты школьник, у тебя вся жизнь впереди. И рано или поздно, — она глотнула, с трудом, — эта иллюзия счастья, этой любви… она встретится с реальностью, с жизнью, лицом к лицу. И разобьется. Вдребезги, Леш. А потом будет поздно.

Она грустно улыбнулась — не губами, а глазами, как будто внутри уже умерла, но лицо еще жило, и большим пальцем едва коснулась моей нижней губы, нежно, как прощание, как точка в письме, которое никогда не отправишь.

Леха