Я ушел. Ноги сами понесли, как будто кто-то сверху, свыше, приказывал, шептал в ухо: «Иди, Леха, уходи, если любишь». А я не хотел. Черт возьми, не хотел ни на шаг, ни на полшага, сердце билось так, будто пыталось выскочить наружу, как будто еще немного — и остановится. Но я ушел. Потому что люблю. Потому что, как бы мне ни хотелось остаться, сжечь к чертовой матери все правила, плевать на Гену, на ее кольцо на пальце, на возраст, хотя там разница каких-то несчастных три года, на грех, я понимал — она права. Где-то там, глубоко внутри, под шкурой, под кровью, в самом нутре — она права, и это рвет сильнее, чем любые слезы, чем даже ее «отпусти», которое прозвучало не как просьба, а как приговор. Я шел по лестнице, спускаясь вниз, и каждый шаг — как удар молота по груди. Проклятые ступени скрипели, как будто плакали вместе со мной, как будто сами не хотели, чтобы я уходил. А в голове гудело — не от боли, нет, от пустоты. Такая тишина внутри, что слышал, как кровь пульсирует в висках. Я вышел на улицу, и воздух был чужой, ледяной, будто даже он был против меня, будто все вокруг знало, что я проиграл. Подъезд хлопнул за спиной — и эхом ударило по нервам. Я остановился, глянул на окна пятого этажа, и сердце снова встало — а вдруг она сейчас стоит за занавеской, смотрит, плачет… А может, не смотрит. Может, уже ушла в комнату, села на кровать и молчит. Может, рыдает в подушку, может, проклинает, а может, молится, чтобы я больше не пришел. А я знаю — вернусь. Пусть не завтра, пусть не через неделю. Но вернусь. Потому что с ней я дышу. Потому что каждый мой день без нее — как ломка. Я могу убежать от всех, от проблем, от ментов, от родителей, от школы, но только не от нее. Она — как игла под кожей, как яд, который уже в крови, и вытравить невозможно. Я буду возвращаться. Снова и снова. Пока она не убьет. Потому что любовь — она не лечит, это все враки, это все для слабаков. Настоящая любовь — она убивает. Сначала медленно, по капле, по взгляду, по слову, а потом раз — и в самое сердце. И только тогда она сможет остановить меня. Только так. А до тех пор… я ее. Она — моя. Даже если никогда больше не скажет это вслух. Даже если забудет. Даже если завтра выйдет на улицу под руку с Геной и сделает вид, что меня не было. Все равно — я буду. В каждом шаге, в каждом сне, в каждом дрожащем вдохе ночью, когда он отвернется. Потому что я Леха. А Леха, если любит — до конца. Даже если конец — это смерть.

Утро было обычным. Какое-то даже мерзко-обычное. Солнце било в окно, как будто ему есть до нас дело. На кухне мать варила кашу, радио трещало фоном, и все это напоминало какой-то старый фильм, где герои еще не знают, что через пять минут все к чертям. Я сидел за столом в майке, тер ладони, смотрел в чашку с чаем, но не пил. В голове пусто. Или не пусто — просто все скомкано. Я думал про перчатку, про Рыжего, про Катю, про отца, который до сих пор не дал ни слова, и про то, как воздух уже не лезет в грудь, как будто кто-то перекрыл вентиль. Мать поставила передо мной тарелку, кашу. Запах детства. Только теперь уже не радует. Я глянул на нее — она все такая же. Волосы в заколке, фартук, в глазах — забота и страх. Мы с ней мало говорим. Потому что она всегда смотрит, как будто заранее знает, что я не вернусь.

— Поешь, Лешенька. Силы нужны.

— Сейчас, — буркнул я.

— Я тебя знаю. Ты все не спишь.

— Нормально все.

Она села напротив. Не как на допросе. Как на исповеди.

— Мне страшно за тебя. Ты не говоришь, но я знаю, что-то происходит.

— Все под контролем.

— Ты не похож на того, кто все контролирует. Ты как будто прощаешься каждый день.

Я молчал. Потому что если сейчас скажу хоть слово — прорвет. А у нас не принято.

— Это из-за него? — спросила она. — Из-за Васьки?

Я кивнул. И все.

— Это не твоя вина. Не тащи все на себе.

— Я не тащу. Просто хочу, чтобы было по-честному. Хоть раз.

Она протянула руку. Положила поверх моей.

— А ты понимаешь, что в этом мире честные первыми идут под нож?

Я кивнул снова.

— Тогда будь умным. Не героем.

И в этот момент раздался стук в дверь. Резкий, как удар по спине. Мы оба вздрогнули. Она встала. Я тоже. Мать пошла открывать. За дверью — двое. Один знакомый — тот, что в отделе у отца шестеркой числится. Второй — молодой, не здешний.

— Громов Алексей Викторович? — сухо, без пафоса.

— Да.

— Пройдемте с нами. Понадобитесь для уточнения показаний.

— Сейчас?

— Сейчас.

Мать вышла вперед.

— Он никуда не пойдет без повестки!

— Мы имеем право.

Я положил руку ей на плечо.

— Все нормально, мам.

— Ненормально! Ты же ничего не сделал!

— Просто пойду, выслушаю. Вернусь.

Она смотрела, как будто мир рушился прямо у нее под руками.