Нашли его у сараев за школой. Он там вечно торчит — шныряет, курит свои "Примы" на затяжку, сопли подтирает. Увидел нас — побелел. Пацан лет тринадцати, худой как червяк, в кофте на два размера больше. Сначала попытался сделать вид, что не заметил, а потом — как ежик: замер, вжался.

— Лень. — Шурка подошел ближе. Голос пока нормальный, но уже в натяге. — Ты был тогда. У девятки. Мы знаем. Видел.

— Я… я не…

— Не выдумывай, — отрезал я, тихо, но так, чтоб в уши влезло. — Мы не менты. Мы тебя не сдадим. Но если ты видел и молчишь — завтра ты будешь виноват.

— Ничего я не… — он начал пятиться, но Костян перекрыл путь.

Я подошел вплотную. Говорил не громко, по-простому.

— Рыжий тебе кто был?

Он молчит. Дышит тяжело.

— Он тебя гонял когда-то? Забирал что-то? Унижал? Нет. Он сигу давал. Он тебя на площадке не трогал, даже когда ты петушился. А сейчас он в земле.

Я сделал паузу.

— А тот, кто его зарезал, ходит по району, как будто в лотерею выиграл. И если ты думаешь, что менты разберутся — нихрена. Только мы.

Ленька опустил глаза. Потом выдохнул.

— Он… он стоял. Один. Порез был. Я видел — кровь у него с пальца текла. Он перчатку дернул с руки и под машину закинул, под "Волгу". Я как раз там спрятался.

— Кто он?

— Лысый. Точно он. Куртка на нем была черная, с дыркой на локте.

Я кивнул.

— Все, брат. Живи по-честному. Ты нам помог.

Шурка хлопнул его по плечу, не сильно.

— Если кто спросит — ты мужик. Не тряпка. Мы скажем.

И все. Ленька остался там, в этой тени сараев, а мы пошли. Уже не пустыми. У нас была нитка. Осталось дернуть — и тащить за собой всю эту гнилую цепь. До тех пор, пока не захлопнется на шее того, кто все это начал.

Сначала мы к бабке. Та самая, с третьего, что вечно за нами шипела, как утюг по мокрой ткани. Она и тогда орала, когда Рыжий мяч на балкон закинул, и когда Серый бутылку об мусорку разнес. Но при этом — глаза у нее, как у совы, все видят. Мы знали, что она у окна сидит до самой ночи, как караульный. Костян поднялся один. Мы стояли внизу. Через десять минут она выглянула в форточку. Шурка сразу крикнул снизу:

— Тетя Зина, мы не буянить. Просто поговорить надо.

— Что опять? — визгнула она. — На вас опять кто-то жаловаться пришел?

— Наоборот, — кинул я. — Мы — вас просим. По-человечески. Поговорить надо.

Через пару минут дверь в подъезд открылась, и она вышла. Пальто старое, голова повязана платком. В руках — авоська, будто в магазин собралась. Мы подошли.

— Чего вам? — сразу с порога, взгляд тяжелый, будто на стекло давит.

— Помочь надо, — сказал Костян. — Вы в ту ночь в окно смотрели. Видели, как пацанов гнали?

Она помолчала. Прищурилась.

— Там один был… лысый такой, с кулаками. Второй за ним — упал, как срубленный.

Я шагнул ближе.

— Упавший — Рыжий. Наш друг. Его убили. Мы знаем кто. Вы только скажите, вы же видели?

Она поправила очки.

— Видела. Он в черной куртке был, что-то кричал. Потом руки у него в крови были. Я окно прикрыла — страшно стало.

— Вы это в отделе скажете?

— А мне что будет? Я ж не свидетель, не официально…

Шурка достал из кармана пакет. Там было масло, чай, пачка сахара и две банки тушенки. Простой набор. Бабка взяла, не сразу, с каким-то стыдом, но взяла.

— Я скажу, если надо. Только чтоб потом не пришли ко мне, не спалили дверь.

— Не спалят. Мы рядом.

Она кивнула. И все. Этого было достаточно.

А ночью мы пошли за перчаткой. Мы — это я, Шурка и Костян. Серый остался — у него мать после инсульта, не мог. Шли без лишних слов, тихо, как тени. Район дышал, как зверь — глухо, тревожно. Где-то в подвале орали кошки, с помойки тянуло тухлятиной и крысами. Мы вышли во двор, тот самый, где Рыжий лег. Вон тот фонарь, с которого лампа давно выбита. Вон Волга старая, брошенная, под ней как раз и выкинул перчатку Лысый. Я наклонился, руки в перчатках, но все равно чувствовал — холод от металла машины пробирает до костей. Лез под днище. Песок, грязь, стекло битое, запах — как будто тут хоронили крыс. Шурка светил фонариком от зажигалки, слабенько, но хватало. Вижу — ткань. Черная, мятая. Тяну рукавом куртки. Порвана. На пальце дырка. И на сгибе — темное пятно. Кровь. Даже спустя дни — видно. Я замер. Грудь сжало так, будто мне в ребра плиту положили.

— Лех. Есть? — прошипел Шурка.