Тогда я попросила отсрочку. Сказала, что должна обдумать и не смогу ответить сразу. Он пошел на уступки и приехал ко мне в Россию через пару недель. Четырнадцать дней, каждую ночь из которых я пыталась представить себя его женой. Не днем — днем я научилась изнурять себя работой. Неважно, какой. От парикмахерши и маникюрши до секретарши и одновременно уборщицы по вечерам в той же маленькой фирме. А по ночам лежала в постели и пыталась нарисовать на себе его руки, его губы… Пыталась и понимала, что не могу. Что тошнит, только как представлю его толстые пальцы на своих щеках или его дыхание на своей шее. Тошнит, потому что стоило закрыть глаза, и его образ сменялся совершенно другим. И вот вместо густых, но седых волос — светлые, короткие, отливающие на свету золотом. Вместо пальцев, унизанных внушительными перстнями, длинные сильные, сжимающие мои бедра. Вместо его настойчивого "Нарине" хриплое "Мышка", от которого до сих пор ненавистные мурашки по коже.

Когда-то я думала, что он заразил меня собой, что стал моей болезнью… Когда-то я верила, что излечения от нее нет. Но я обязана была попробовать.

Нет, я не позволяла этому мужчине даже поцелуя. Не могла пересилить себя, а он все же терпеливо ждал. Я рассказала ему всю правду о себе, и он сказал, что сам совершал по молодости ошибки. Сейчас для него главное, чтобы его женщина была ему верна и принимала его детей, которых он любил, а также родила ему еще. Иногда мне хотелось рассмеяться ему в лицо и спросить, неужели он не видит, насколько мне противны его прикосновения… когда он берет меня под руку или помогает надеть пальто и проводит кончиками пальцев по обнаженным плечам. Неужели эта похоть в его глазах не позволяет почувствовать, как я вздрагиваю от омерзения? Как сдерживаю позывы к рвоте только от мысли, что его дряблое тело окажется на мне?

Иногда мне хотелось выкрикнуть это "нет" и ему. Поставить окончательную точку во все этом фарсе и снова вернуться к той свободе, которую мы с Артуром только начали обретать… но я впервые в жизни решила поступить именно так, как должна. Как должна поступить не женщина, а мать. И разве имеет значения, какую цену мне придется заплатить за выход из этого Ада?

— Спасибо, Владимир Петрович. Вы мне очень помогли. Даже не знаю, как благодарить Вас.

— Не нужно никакой благодарности, девочка. Из уважения к памяти Карена Арамовича… Ты обращайся, если что-то еще понадобится.

Если бы все те, кто когда-либо работал с ним или на него, чтили его память так же, как Вы… Но нет. Принято считать, что только великих людей продолжают уважать и после смерти. Но мне всегда казалось, что выдающиеся люди — не те, кого уважают, а те, кто способен на уважение к мертвым за их дела. Остальные будто шавки, только и ждут момента, чтобы со временем осудить, умалить деяния тех, до кого им никогда не вырасти.

Бывший адвокат моей семьи не только вернул мне имевшиеся у него документы на чудом сохранившееся имущество отца, но и помог найти покупателя на комнатку в коммунальной квартире в обшарпанной хрущевке. Вырученной суммы должно было хватить и на сдачу анализов, и на проведение операции. По крайней мере, я так надеялась. В любом случае у меня не было другого выхода. Для начала нужно было отправить Азату оставшуюся часть денег, которую мне вот-вот должны были перечислить. Аванс покупатель комнаты отправил мне еще пару дней назад. Банк находился как раз рядом с офис-центром, в котором и была назначена встреча с покупателем для подписания договора, и я рассчитывала сразу после нее забежать в банк, чтобы потом снова покинуть этот город навсегда. Город, с которым теперь меня точно ничего не будет связывать, кроме плохих воспоминаний и дороги на кладбище.

Туда я отправилась с самого утра сегодня. Попрощаться, потому что знала — не скоро еще смогу навестить их, если вообще смогу. Пока ехала в такси, думала о том, что я — единственный человек, который, наверное, все же не имеет права заходить за ограду их общей могилы, осквернять своими ногами землю, под которой они лежат… Но я снова и снова поступала с ними так, как много лет назад, — несправедливо и эгоистично, так, как необходимо было только мне. Нужно для того, чтобы не начинать снова сходить с ума от чувства вины. Оно ведь никуда не делось. Оно не исчезло и даже не приглушилось. Оно просто стало частью меня, без которой я была бы уже и не я вовсе. Иногда просто оно начинало грызть сильнее, чем обычно, иногда позволяло ненадолго не думать о себе. Последнее чаще всего благодаря сыну, конечно. И я, самоуверенно решив, что им так же интересно слушать, каким растет Артур, как хорошо говорит он на родном языке, как красиво поет ту самую детскую песенку, которую в детстве нам с братом пел отец, рассказывала им обоим о нем. Так принято — разговаривать с умершими у могил, будто они не услышат нас на большем расстоянии… но все же, наверное, самые искренние слова — это те, которые мы произносим, глядя на камни, заточившие души наши близких.

Где-то сбоку громко просигналили, и я отогнала мрачные мысли и посмотрела на время на телефоне, шагнув к "зебре". Рядом раздался визг тормозов, и непонятно откуда взявшийся черный джип вдруг настолько резко остановился возле меня, что я лишь успела отшатнуться назад.