— Мама, я постараюсь завтра отправить деньги… Пожалуйста, не сдавайся. Я сама позвоню доктору Григорянцу. Он обещал помочь, если что… если Артуру станет совсем плохо, — я прикусываю губы, чтобы сдержать всхлип, рвущийся из груди, нельзя показывать матери, в каком отчаянии я нахожусь. Потому что иногда ему становилось так плохо, что мама в отчаянии звонила мне, не зная, как помочь. После первой неудачной операции нам пришлось ждать три года до повторной, и теперь мы не можем сделать ее, потому что у ребенка слишком слабый иммунитет, и он часто заболевает прямо перед самой операцией. Но пока мы не сделаем ее, состояние его здоровья попросту не может улучшиться. Замкнутый круг, бег по которому уже сводил с ума.

— Послушай, Нарине. Помнишь ту комнатушку, в которой мы жили, когда переехали в Россию? Отец ведь так и не продал ее. Не было нужды, а потом ее уже не брали. Документы на нее у Владимира Петровича — бывшего адвоката твоего отца. Свяжись с ним и поезжай продавать ее.

— Хорошо, мамочка. Хорошо, — выдыхаю, расслабляясь и облегченно закрывая глаза. Появился проблеск надежды, и я не дам ему потухнуть в безысходности, которое поглотило после рассказа мамы. Какие бы хорошие ни были у нее знакомые в Ереване, со временем все чаще звучали намеки о том, что наше бесплатное лечение в столице подошло к концу. И мы, граждане другой страны, не могли требовать от них большего, — Мам, а дай телефон Артурику.

Через несколько секунд в трубке раздается радостное "Алло, мам", и я больше не в силах сдержать слезы. Как же я соскучилась по тебе, малыш.

— Мам, привет. Ты чего молчишь?

Когда доктора слышали, как он разговаривает, они приходили в смятение. Потому что с его диагнозом дети обычно очень сильно отставали в развитии от своих сверстников. Мой же сын будто всеми силами пытался доказать им, что справится со всем, что на него свалилось. И если это мог делать мой крохотный малыш, то я просто не имела морального права опускать руки.

— Я не молчу, любовь моя. Привет, мой родной. Как дела?

— Нормально. Только я соскучился очень. Ты обещала приехать на мой день рождения.

— Маленький мой, я очень постараюсь. Но, давай договоримся об одной вещи?

— Давай. А о чем?

— Если мама не сможет приехать к тебе, то она отправит тебе какой-нибудь большущий подарок.

На том конце раздается тихое сопение, и я бы полжизни отдала сейчас ради того, чтобы увидеть, как сошлись на маленькой переносице тоненькие темные бровки, и как он смешно шлепает губками, обдумывая мое предложение. Один из лучших кардиологов страны, год назад изучив его документы и анализы, начал осторожно готовить меня к тому, что мой ребенок не скоро заговорит, не скоро сможет составлять связные предложения. Я тогда молча достала телефон и показала видео, на которых он рассказывал стихи или пел песни.

Единственное, что он не мог — это резвиться, как все дети во дворе. Бегать, прыгать, веселиться. Ему была противопоказана любя физическая активность и волнения. Иначе он начинал задыхаться.

Наконец, молчание прерывается бескомпромиссным:

— Я не согласен. Давай, по — другому?

— Как, Тур?

— Ты приедешь ко мне, а подарок привезешь совсем малюсенький. Ну как, мам, по рукам?

Я смеюсь сквозь слезы, сжимая пальцами телефон и глядя на распечатку стоимости всех необходимых анализов, которую мне отправили из клиники в Ереване. Если бы я могла, маленький мой…

— Мам… бабушка сказала, что я на свой день рождения буду в больнице, наверное. Мама, пожалуйста, приезжай ко мне.

Кусаю костяшки пальцев, чтобы не зарыдать в голос, касаясь пальцами листа бумаги формата А4, лежащего на столе.

— Хорошо, любовь моя. Мама приедет, если будешь слушаться бабушку и хорошо кушать. Договорились?

Улыбнулась его звонкому "Да" и отключила звонок, попрощавшись с сыном.

Иногда мне казалось, что его болезнь — это наказание мне. Но не за то, как я поступила со своими родителями, а за то, как позволила себе отнестись к еще не рожденному ребенку. За то, что посмела даже в мыслях отказаться от него. Я думала, что ненавижу его… сутками напролет искала в интернете на специальных форумах женщин, готовых забрать моего ребенка сразу после родов. И даже начала переписываться с одной из них… Пока не узнала, что плод болен, что у него серьезный порок сердца, лечение которого потребует не одной операции. Не знаю, что во мне тогда сломалось окончательно. Почему ненависть, которую я испытывала к человечку в себе, вытеснило дикое желание спасти его жизнь любыми средствами вперемешку с чувством вины перед ним.

В день, когда возвращалась из больницы, неожиданно для самой себя попросила таксиста сменить маршрут и поехать на кладбище, где до позднего вечера сидела перед могилами отца и брата и разговаривала. Просила у них прощения за то, что не смогу избавиться от этого ребенка. За то, что дам ему их фамилию и буду с гордостью рассказывать, чей он внук, чей племянник.

Смотрела на армянские буквы, выведенные на черном граните памятника, и знала, как именно его назову. А разве могли быть другие варианты? Вернуть нам с мамой Артура хотя бы так.

Иногда я держала сына на руках, касаясь губами тоненьких пальчиков и мысленно разговаривала с отцом: