Я сочиняла для нас будущее, которого просто не могло быть. Только не с теми мыслями и болью, которая затаилась внутри. Она ведь никуда не исчезала и продолжала подтачивать изнутри и меня, и его. Можно сколько угодно пытаться настроить саму себя на положительные эмоции, можно пытаться видеть их в окружающем пространстве… но им попросту некуда войти. Там, внутри давно уже не пустота, а огромными тяжелыми камнями чувство безысходности и разочарования, смешанные с болью. Болью, которая со временем стала настолько неотъемлемой частью меня, что иногда казалось, если вдруг она испарится, истлеет, я исчезну вместе с ней. Просто перестану существовать в одно мгновение. Еще несколько месяцев назад я мечтала об этом, как об избавлении. Но теперь я не могла себе позволить этого. Не могла и не хотела. Чем чаще я слышала проклятия и обвинения в свой адрес, тем сильнее становилось желание жить. Вопреки той боли, которую они рождали. Наверное, мне стоило даже быть благодарной за эту ненависть. В моем случае именно она давала силы двигаться вперед, несмотря ни на что. Назло всему миру. Кто знает, как быстро бы я сломалась, если бы все те люди, в одночасье ставшие чужими мне, все же приняли меня?
И если страдания действительно посылаются нам откуда-то свыше лишь для того, чтобы сделать сильнее, то, видимо, у неба были свои грандиозные планы на меня. Мой ребенок родился семимесячным. Слишком рано и слишком слабым. Менее полутора килограмм той самой моей боли и бесконечного счастья, когда палату прорезал его громкий крик. Не знаю, почему я боялась того, что он не закричит. Помню, молила Господа задержать роды, пока корчилась от схваток в машине дяди по дороге в роддом, а потом обещала ему, что не закричу, пусть только он не забирает моего малыша. Акушерка потом будет вытирать мои слезы и причитать, что я невероятно сильная, что в первый раз истерически кричат все, тем более при таких сложных родах, а я до крови искусала губы и язык, но не закричала ни разу. Я же буду мысленно благодарить все те же небеса за то, что не отступили от той сделки, которую мы заключили. Смотрела, как его обтирают и в спешке уносят из палаты, лишь на мгновение показав мне, и начала в панике требовать, чтобы не забирали моего ребенка. Я, наконец, кричала и посылала им проклятья, мне казалось, что его у меня забирают навсегда и я больше никогда не увижу сына. Наверное, тогда и поняла, что он значит для меня. Успокоилась, только услышав мамины причитания и объяснения, что его поместили в инкубатор.
Повернулась к ней и прошептала, продолжая ощущать металлический привкус собственной крови во рту:
— Артур… Мама, еще один Артур Сафарян… Не отдам его им, слышишь? Я не отдам никому.
Она не знала об этом. О моем решении оставить ребенка. Я так боялась, что не поймет. Глупая. После всего, через что она проходила каждый день со мной и из-за меня, я до последнего боялась, что не одобрит этого желания. Что будет уговаривать отдать в детдом. Кому нужен больной ребенок, да еще и принесенный "в подоле" от убийцы сына? Кому нужна обесчещенная женщина с ребенком на руках?
Она потом говорила, что, если бы даже я не сказала последних слов, она бы сама не смогла отказаться от него. Что не позволила бы ребенку с именем ее сына стать сиротой.
А потом я снова поняла, что ошибалась, потому что именно тогда и начался самый настоящий Ад. Только с рождением ребенка мать начинает понимать истинное значение этого слова. К черту любовь, дружбу, предательства. Любовь к мужчине можно выкорчевать из сердца ржавым ножом, ощущая, как оно кровоточит каждую ночь и покрывается рубцами каждое утро, но продолжает мерно отстукивать ритм, необходимый для того, чтобы продолжать двигаться, дышать, существовать. Любовь к мужчине можно превращать в жгучую, непримиримую ненависть бесконечно долго, со временем переставая ощущать что-то, кроме желания навсегда забыть. Просто забыть. От нее можно отказаться раз и навсегда, запретив себе вспоминать даже имя, запах, и цвет глаз. Настоящий Ад не в растоптанной мужскими ботинками душе.
Настоящий Ад кроется в абсолютной беспомощности матери, глядящей на свое дитя через прозрачное стекло палаты. Когда единственное, что тебе предлагают делать — это молиться и ждать. Но кому молиться? Тому, кто сотворил это с новорожденным ребенком? И как можно ждать милости от того, кто привязал его крошечное тело к многочисленным проводам, мгновение без которых будет стоить ему жизни.
Как не обезуметь, когда даже не знаешь, вливается ли в него сейчас эта жизнь или медленно уходит из него? Первое время Артур вообще не набирал веса. Он не мог есть, и мне приходилось сцеживать молоко, чтобы его кормили через зонд. Иногда у него случались приступы, когда он начинал задыхаться, и тогда я понимала, что свихнусь. Сойду с ума, если приступ продлится хотя бы на секунду дольше предыдущего. Мне было страшно отойти от него хотя бы на минутку. Я не могла ничего сделать, но боялась пропустить тот момент, когда ему снова станет плохо.