А слабых здесь не жалеют. Складываю письма обратно. Пусть лежат. Может, когда-нибудь прочитаю. Или не прочитаю. Какая разница? Она там, я здесь.
Между нами двадцать лет тюрьмы.
И никакие письма это не изменят.
Засыпаю с мыслью о том, что жизнь в тюрьме — это борьба за выживание. Каждый день — маленькая война. И в этой войне нет места любви. Есть только ярость, боль и желание дожить до завтра. Всё остальное — роскошь, которую я не могу себе позволить.
___________
Глава 23
На четвертом месяце заключения у меня появляется возможность позвонить. В тюрьме это роскошь — пятнадцать минут за триста рублей. Звоню Батразу, узнать, как дела на воле, не обнаглели ли федералы.
Разговариваем о делах, о деньгах, о людях. Обычная рутина. И тут он говорит:
— Кстати, Малика искала твой номер. Просила передать, чтобы ты ей позвонил.
Сердце сжимается от неожиданности. Малика. Жена, которая даже не приехала на суд.
— Нахрена ей мой номер?
— Не знаю. Сказала, что срочно нужно поговорить.
— Передай, что мне не до неё.
— Уже передал. Она настаивала. Говорит, что касается дочерей.
Амина и Ясмина. Мои девочки, которым сейчас восемь и десять лет. Единственное светлое, что связывает меня с Маликой.
— Дай её номер.
Записываю и через час набираю. Гудки длинные, бесконечные. Наконец, трубку берут.
— Алло?
Голос знакомый до боли. Мягкий, женский. Я когда-то любил этот голос.
— Это я.
Молчание. Потом тихий вздох:
— Камран…
— Батраз сказал, ты искала меня. Что случилось с девочками?
— Ничего не случилось. Они здоровы. Просто… я хотела поговорить.
— О чём?
— О нас.
Смеюсь зло:
— Какие "нас", Малика? Ты же даже на суд не пришла.
— Я не могла. Понимаешь, семья не позволила…
— Твоя семья или твоя трусость?
— Камран, не надо так.
— Тогда говори по делу. У меня пятнадцать минут, и они платные.
Она молчит. Потом говорит быстро, словно боится, что не успеет:
— Я хочу увидеться. Приеду на свидание. Нам нужно поговорить.
— О чём говорить?
— О будущем. О дочерях. О… нас.
— Малика, какого хрена? Какое будущее? Я получил двадцать лет. Какие "нас"?
— Я буду ждать тебя.
Эти слова ударяют как пощечина. Она будет ждать. Женщина, которая не пришла на суд, теперь клянется в верности.
— Не надо, — говорю холодно. — Я подам на развод.
Тишина в трубке такая, что слышно её дыхание. Частое, прерывистое.
— Что?
— Ты слышала. Развод. Свободна. Можешь выходить замуж хоть завтра.
— Но у нас дочери!
— И что? С дочерьми я не развожусь. Они мои, и я буду их содержать. На счетах девочек достаточно денег на безбедное существование до совершеннолетия. Ты просто будешь их растить.
— Камран, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю, Малика. Ты испугалась, когда меня посадили. Это нормально. Не все женщины готовы ждать зека. Поэтому я отпускаю тебя. Официально.
— Но я хочу ждать! — кричит она в трубку. — Я передумала! Я поняла, что ты мне нужен!
— Нет. Ты поняла, что остаёшься без денег. Это разные вещи.
— Неправда! Я люблю тебя!
— Любила бы — пришла на суд. Любила бы — написала хоть одно письмо за четыре месяца.
— Я не знала, что писать…
— А Арина знает. Она пишет каждую неделю.
Произношу её имя и чувствую, как что-то сжимается в груди. Боль, злость, тоска — всё вперемешку.
Малика замолкает. Потом голос становится злым:
— Так вот в чём дело! Это из-за этой предательницы!
— При чём здесь Арина?
— При том, что она тебя сдала! А ты всё ещё думаешь о ней!
— Я не думаю о ней.
— Врёшь! Если бы не думал, не сравнивал бы мои письма с её письмами!
— У тебя не было писем, Малика. Ни одного.
— Потому что боялась! Боялась, что ты меня прогонишь!