— Изнасиловали официантку. Шестнадцатилетнюю девочку.

Слова бьют по мне, как физический удар. Воздух застревает в легких, в голове шумит. Смотрю на этих мужчин — на их окровавленные лица, сломанные носы, страх в глазах — и чувствую одновременно отвращение к ним и ужас от происходящего.

— Боже мой, — шепчу я. — Они действительно… ребенка?

— Да. И не впервые.

— Тогда… тогда нужно обратиться в полицию. Суд должен их наказать, а не…

— Полиция? — он смеется, но в смехе нет веселья. — Они уже трижды делали подобное. И каждый раз уходили от наказания. Связи, деньги, купленные свидетели.

— Но нельзя же самосуд…

— А что можно? Ждать, пока они изуродуют еще одну девочку?

Вопрос повисает в воздухе. Я не знаю, что ответить. Знаю только, что от увиденного меня выворачивает наизнанку, и одновременно где-то в глубине души понимаю — он прав.

— Уходи, Арина, — тише говорит Камран. — Не смотри на это. Не надо тебе видеть, кто я такой на самом деле.

— А кто вы?

— Убийца.

— Нет, — качаю головой. — Вы защитник.

— Не романтизируй. Я убиваю людей.

— Плохих людей.

— Это не меняет сути.

Подхожу к нему на шаг ближе. Не слишком близко — не хочу видеть подробности крови — но достаточно, чтобы он слышал каждое слово.

— Меняет. Потому что есть разница между убийцей и палачом. Убийца убивает ради удовольствия. Палач — ради справедливости.

— Я не палач, я…

— Вы мужчина, который делает то, что должно быть сделано, когда система не работает.

Что-то меняется в его лице. Удивление сменяется пониманием.

— Уходи, — повторяет он, но голос уже не такой жесткий.

Поднимаюсь в свою комнату и жду. Сажусь к окну с чашкой кофе, стараясь не слушать звуки снизу. Но мысли все равно возвращаются к увиденному.

Философы говорят, что любовь облагораживает. Делает нас лучше, чище, добрее. Но они говорят о какой-то стерильной любви из книг. Настоящая любовь — это принятие. Принятие человека таким, какой он есть, со всеми его светлыми и темными сторонами.

Я полюбила не святого. Я полюбила человека, который живет в мире, где справедливость вершится не в судах, а в подвалах. Где защита невинных требует жестокости к виновным.

И знаете что? Я могу с этим жить. Потому что видела его глаза, когда он говорил об изнасилованной девочке. Видела боль, ярость, жажду справедливости. Не садизм — справедливость.

Звуки внизу постепенно стихают. Слышу, как хлопают двери, заводятся машины. Наверное, увозят то, что осталось. Как будто убирают мусор.

Час спустя дверь в мою комнату тихо открывается. Камран входит — уже переодетый, чистый, но в глазах все еще горят угли того, что было внизу.

— Все кончено, — коротко говорит он.

— Как вы себя чувствуете?

— Как всегда после таких дел. Пусто.

Встаю с подоконника, подхожу к нему. Он выглядит усталым, опустошенным. Как человек, который сделал то, что должен был сделать, но не получил от этого удовольствия.

— Дайте руки, — тихо прошу.

Он протягивает их неуверенно. Беру в свои — те самые руки, которые час назад держали биту. Они больше не дрожат, но я чувствую напряжение в каждой мышце.

Поднимаю к губам, целую костяшки пальцев — осторожно, нежно. Там, где кожа содрана от ударов.

— Эти руки защищают невинных, — шепчу я. — Эти руки никогда не причинят боль тому, кто этого не заслужил.

Он смотрит на меня так, будто видит призрак.

— Ты не боишься меня?

— Боюсь, — честно отвечаю. — Боюсь того, на что вы способны. Боюсь мира, в котором вы живете. Но не боюсь вас. Потому что знаю — для меня у вас есть только нежность.

— Откуда такая уверенность?

— Из того, как вы меня целуете. Как держите. Как смотрите на меня, когда думаете, что я не вижу.

Он обнимает меня — осторожно, будто боится, что я сломаюсь. Прижимает к себе, и я чувствую, как бешено колотится его сердце.

— Арина, — шепчет он мне в волосы. — Ты понимаешь, что после сегодняшнего все изменится?

— Понимаю.

— Что жизнь со мной никогда не будет безопасной?

— А ваша жизнь безопасна?

— Нет.

— Тогда мы одинаковы.