— Урок происходит, — ответил я вместо нее. — Урок того, что бывает с теми, кто пытается меня наебать.

Достал из кобуры пистолет. «Глок», надежный, как смерть.

— Стой на коленях, — приказал Людмиле.

— Что?

— На колени, сука. И смотри, что будет с твоим братом.

Она упала на колени, рыдая.

— Пожалуйста, не убивайте его. Убейте меня, но не его.

— Убить? — я усмехнулся. — Кто говорил про убийство?

Выстрел. Пуля просвистела в сантиметре от головы Пашки. Он завизжал как резаный.

— Это первое предупреждение, — сказал я. — За то, что твоя сестра пыталась сбежать.

Второй выстрел. Еще ближе. Пашка обмочился от страха.

— Это второе. За то, что она предала мое доверие.

Людмила кричала, умоляла, ползала на коленях. А я стоял над ней и наслаждался ее унижением.

— Скажи мне, — произнес я, — почему ты сбежала?

— Я… я хотела проведать Рустама…

— Неправда. Скажи правду.

— Я не могу больше! — закричала она. — Не могу жить в этом аду!

— Аду? — я присел рядом с ней. — Я дарю тебе роскошь, безопасность, лучший секс в твоей жизни. И это ад?

— Вы меня изнасиловали! Украли! Разрушили мою жизнь!

Третий выстрел. Прямо над головой Пашки. Краска со столба посыпалась ему на голову.

— Каждое неправильное слово — выстрел, — сказал я. — Следующий будет в ногу.

— Пожалуйста, — она ползала передо мной на коленях, — я сделаю что угодно. Что угодно, только не трогайте его.

— Что угодно?

— Да.

— Тогда поцелуй мои ботинки.

Она замерла. В глазах вспыхнула ненависть.

— Что?

— Ты слышала. Поцелуй мои ботинки и попроси прощения за побег.

— Я…

Четвертый выстрел. В землю рядом с ногой Пашки.

— Следующий в коленную чашечку, — предупредил я.

Людмила наклонилась, поцеловала мой ботинок. Левый, потом правый.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости за то, что сбежала.

— Громче.

— ПРОСТИ МЕНЯ! — закричала она. — Я больше не буду! Никогда!

Удовлетворение разлилось по телу теплой волной. Вот она, настоящая Людмила. Не гордая принцесса, а сломленная женщина, готовая лизать мне ботинки ради брата.

Каждая женщина — волчица, пока не коснешься ее детенышей или родни. Тогда она становится покорной сукой, готовой на любое унижение.

— Хорошо, — сказал я. — Пашку отвязать.

Брата отпустили. Он упал на землю, дрожа всем телом.

— Убирайся, — приказал я ему. — И запомни — если твоя сестра еще раз попытается сбежать, следующая пуля будет не мимо.

Пашка убежал, даже не попрощавшись с сестрой. А я остался наедине с Людмилой.

— Встань, — сказал я.

Она поднялась, не глядя мне в глаза.

— Посмотри на меня.

Подняла голову. Лицо в слезах, волосы растрепаны, на губах кровь — видимо, прикусила от стресса.

— Запомни этот урок, — сказал я. — Ты принадлежишь мне. Не Рустаму, не себе — мне. И любая попытка это изменить будет стоить крови.

— Я поняла, — прошептала она.

— Нет, не поняла. Но поймешь.

Я взял ее на руки, понес в дом. Она не сопротивлялась — вся энергия ушла на унижение во дворе.

В спальне я раздел ее грубо, рвя одежду. Платье, белье — все полетело на пол лохмотьями.

— Сейчас я покажу тебе, что бывает с беглянками, — сказал я, расстегивая ремень.

— Джахангир, пожалуйста…

— Поздно просить.

Я развернул ее спиной к себе, нагнул над кроватью. Она вскрикнула, когда я вошел в нее без подготовки, но не пыталась вырваться.

— Кому ты принадлежишь? — рычал я, двигаясь в ней.

— Вам, — выдохнула она.

— Кому?

— Джахангиру Магомедовичу.

— А кто такой Рустам?

— Никто. Прошлое.

— Кого ты больше никогда не увидишь?

— Рустама. Я больше никогда не увижу Рустама.

Я брал ее жестко, как зверь метит территорию. С каждым толчком вбивал в ее сознание простую истину — она моя вещь.