В ее глазах читался ужас. Но был там и что-то еще. Что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее.

— Вы… вы готовы убить за меня родного сына?

— Готов убить любого. За тебя готов убить хоть весь мир.

Это была правда. Страшная, жестокая правда. Эта девчонка превратила меня в животное. В зверя, который готов пожрать собственное потомство ради самки.

И знаешь что? Мне было похуй.

Мужчина познает границы своей жестокости только тогда, когда встречает женщину, ради которой готов эти границы стереть. И тогда он понимает — границ не было. Была только видимость цивилизации.

— Вы с ума сошли, — прошептала она.

— Да. С ума. От тебя.

Я поцеловал ее. Жестко, требовательно, со вкусом крови на губах. Она сопротивлялась секунду, потом сдалась.

— Идем наверх, — сказал я. — Хочу тебя.

— Сейчас? После того, что произошло?

— Особенно сейчас.

Я взял ее на руки, понес в спальню. Она не сопротивлялась. Только прижималась ко мне крепче.

В спальне я раздел ее быстро, почти грубо. Платье полетело на пол, белье следом.

— Я хочу тебя каждую секунду, — сказал я, покрывая поцелуями ее шею. — Хочу так, что готов убить за это.

— Джахангир…

— Когда я увидел, как Рустам на тебя смотрит, во мне что-то сломалось. Ты МОЯ. Только моя.

Я вошел в нее резко, без предварительных ласк. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности.

— Скажи, что ты моя, — требовал я, двигаясь в ней.

— Я… я ваша.

— Навсегда.

— Навсегда.

Я брал ее жестко, как зверь. Выплескивал в секс всю ярость, всю одержимость, весь страх потерять ее.

— Я не отдам тебя никому, — рычал я. — Ни сыну, ни друзьям, ни всему миру. Ты моя игрушка, моя собственность, МОЯ женщина.

Она кончила подо мной, изгибаясь и крича. А я смотрел на ее лицо, искаженное наслаждением, и знал — я поступлю правильно.

Некоторые вещи стоят любой цены. Даже цены родной крови.

Страсть не знает родственных связей. Она пожирает все — долг, честь, семейные узы. И в ее огне сгорает даже любовь к детям.

После я лежал рядом с ней и курил. Она молчала, но я чувствовал, как она дрожит.

— О чем думаешь? — спросил я.

— О том, что вы монстр.

— Как можно быть таким жестоким?

— Очень просто. Когда есть что защищать.

Я затушил сигарету, притянул ее к себе.

— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не понимаю, что творю? Но я не могу по-другому. Ты как наркотик — попробовал раз, и все, зависимость на всю оставшуюся жизнь.

— Но за наркотики не убивают родных детей…

— За хороший наркотик — убивают. И ты самый лучший наркотик в моей жизни.

Она заплакала. Тихо, безутешно. И я гладил ее волосы, понимая — я разрушаю ее такой же беспощадно, как разрушил отношения с сыном.

Но остановиться не мог. Потому что она была всем, что у меня есть. Единственным светом в темном мире криминала и крови.

Джахангир

Серега разбудил меня в пять утра.

— Шеф, проблема. Людмила сбежала.

Я сел в постели, мгновенно проснувшись. Рядом со мной была пустота — холодная, как плевок в лицо.

— Как, блядь, сбежала?

— Ночью. Перелезла через забор у восточной стены. Камеры засекли в три утра.

— А охрана где, сука, была?

— Дрыхли. Уже разобрался с ними.

Я встал, надел джинсы. Внутри все кипело от ярости. Эта маленькая сучка думала, что может от меня убежать? После всего, что было между нами?

— Куда побежала?

— К Рустаму. В больницу. Он там лежит после вчерашнего.

Конечно. Конечно, побежала к этому щенку. Жалеть его, лечить, играть в любящую жену.

Мне стало так больно, что заломило в груди. Как будто кто-то вогнал туда раскаленный гвоздь и медленно поворачивал.

Предательство женщины бьет сильнее пули. Пуля убивает тело, а предательство — душу. И душа умирает медленнее.

— Машину, — рычал я, натягивая рубашку. — И Пашку найти. Немедленно.

— Пашку? Брата ее?