Она шла не как гостья. Шла как хозяйка, которая возвращается в свой дом.

Лейла открыла дверь, и я услышала голоса внизу. Амина говорила что-то на своем языке, тон был резкий, требовательный. Потом послышались шаги по лестнице.

Я встала, пригладила волосы, выпрямила спину. Что бы ни случилось, я не покажу ей свой страх.

Амина вошла в гостиную без стука. Выглядела она… хорошо. Ухоженно. Красиво. Совсем не как сломленная брошенная жена.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Две женщины одного мужчины. Первая и вторая жена. Соперницы.

— Людмила, — сказала она спокойно. — Как дела?

— Хорошо, Амина Ибрагимовна. А у вас?

— Прекрасно. Особенно после вчерашнего вечера.

Слова ударили меня как пощечина. Вчерашний вечер. Когда он был у нее.

— Рада за вас, — ответила я, стараясь говорить ровно.

Амина усмехнулась.

— Неужели рада? А мне кажется, ты вчера плакала в подушку.

Кровь прилила к лицу. Откуда она знает? Неужели он ей рассказывал обо мне?

— Я не плакала.

— Конечно. Такие сильные девочки не плачут. Они просто ревнуют молча.

Ревность разлилась по телу горячей волной. Хотелось встать и ударить ее. Стереть эту самодовольную улыбку с лица.

— Я никому не ревную, — сказала я.

— Лжешь. Ревнуешь так, что готова меня убить.

Она была права. И мы обе это знали.

Некоторые истины не нуждаются в словах. Они написаны на лицах, в глазах, в напряжении тел готовых к драке самок.

— Зачем вы пришли? — спросила я.

— Посмотреть на соперницу. Оценить товар.

Товар. Как будто я была вещью на рынке.

— И что скажете?

Амина обошла меня кругом, изучающе глядя. Как покупатель осматривает лошадь перед покупкой.

— Молодая, — сказала она наконец. — Красивая. Глупая.

— Почему глупая?

— Потому что думаешь, что сможешь меня заменить.

Она села в кресло — МОЕ кресло, в котором я обычно читала. Села так, как будто это был ее дом.

— Ты не понимаешь, девочка, — продолжила она. — Джахангир может трахать тебя, покупать тебе тряпки, даже жениться на тебе. Но я остаюсь главной женщиной в его жизни.

Слова резали, как бритва. Каждое — точный удар в самое больное место.

— Это мой дом теперь, — сказала я.

— Твой? — Амина рассмеялась. — Глупышка. Этот дом принадлежит мне тридцать лет. Каждый камень здесь помнит мои руки.

— Джахангир сказал…

— Джахангир говорит много чего. Особенно когда хочет потрахаться с молоденькой дурочкой.

Кровь ударила в виски. Я сжала кулаки до боли в костяшках.

— Не смейте так говорить!

— А как мне говорить? — Амина встала, подошла ко мне. — Ты же понимаешь, что он ко мне вернется? Всегда возвращается.

— Нет.

— Да. Потому что я знаю его лучше, чем ты знаешь себя. Знаю каждую родинку на его теле, каждую привычку, каждый страх.

Она говорила правду. И эта правда убивала меня медленно, методично.

— А ты что знаешь? — продолжала Амина. — Как он любит кофе? Как спит? О чем думает по ночам?

Я молчала. Потому что не знала. Я была для него игрушкой, красивой вещью. А она — женщиной, которая знала его душу.

— Вчера он рассказал мне о твоем побеге, — сказала Амина с усмешкой. — Как ты ползала на коленях, лизала ему ботинки. Мы смеялись.

Мир покачнулся. Он рассказывал ей о моем унижении? Они смеялись над этим?

Стыд обжег лицо так, что захотелось спрятаться. Каждая клетка тела кричала от боли и унижения.

— Вы лжете, — прошептала я.

— Лгу? А это что?

Амина достала телефон, включила видео. На экране был двор этого дома. Я на коленях. Целую его ботинки. Кричу, что больше не буду сопротивляться.

Меня вырвало бы, если бы желудок не был пуст. Ломило кости, как при высокой температуре. Кожа горела, как после ожога.

— Откуда у вас это видео? — прошептала я.

— Охрана сняла. И прислала мне. Все знают, какая ты на самом деле — жалкая, ползающая на коленях шлюшка.

Предательство режет глубже любого ножа. Особенно когда тебя предает тот, кому ты начинала доверять.

— Сука, — прошипела я.