Он улыбается. Небольшим, усталым, страшным движением губ.

– Тогда ты моя.

Я не успела ничего сказать. Просто сделала шаг назад. Как от ожога.

Он закрыл глаза. Снова. Как будто просто сообщил факт. Как будто поставил галочку. И ушёл обратно в сон.

А я стою. И не могу пошевелиться. Потому что это не был бред. Не был жар. Он сказал это с такой уверенностью, с которой обычные люди говорят: "Ты уронила шарф."

Как будто это уже решено.

Как будто меня уже забрали.

Он не просто просыпался – он возвращался. С каждым часом, с каждым уколом, с каждой моей сменённой повязкой в нём будто собиралось что-то опасное, структурное, тяжёлое, как оружие. Когда глаза открылись в тот вечер – не в бреду, не случайно, а с ясностью – я поняла, что теперь не наедине с больным, а наедине с хищником, который приходит в себя и вспоминает, кто он.

Он не моргнул. Не задал ни одного вопроса. Просто смотрел. Прямо, бесстыдно, спокойно. Как будто видел меня раньше. Как будто знал. Его взгляд был не по-мужски заинтересованным, не томным, не благодарным – он был хозяйским. Глубокий, выверенный, холодно-присваивающий.

Я напряглась. Сердце забилось резко, как от укола. Но я не отвела взгляд. Наверное, из принципа. Наверное, от страха. Наверное, потому что так делают врачи, когда встречают нечто, что не могут вылечить.

– Ты врач? – спросил он. Голос хриплый, низкий, с надрывом, но цепкий, как стальной трос.

– Да, – я ответила, стараясь держаться ровно, не сдаваться, не показывать, как сжались руки.

– Ты спасла меня?

Я кивнула. Он и сам знал, что да. Но ему нужно было это услышать.

– Значит, теперь ты моя.

Я открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать: нет, не твоя, я просто делала свою работу, я не остаюсь, я не прошу ничего. Но он продолжил:

– Ты слишком много видела.

Сказано было спокойно, без нажима. Как будто он обсуждает погоду. Или факт, что в супе мало соли. Но в этих словах не было ни просьбы, ни благодарности. Это не был торг. Это был приговор.

Я выпрямилась, словно от щелчка.

– Я хочу уйти, – произнесла я чётко. – Я сделала всё, что могла. Я не обязана здесь оставаться.

Охрана не шелохнулась. Давид, стоявший у стены, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с выражением, в котором не было ничего – ни поддержки, ни насмешки. Только равнодушие.

– Домой. – я уточнила. – Я хочу домой. Сейчас.

Тишина.

Гия даже не приподнялся. Только едва повернул голову в мою сторону. Лицо бледное, губы сухие, глаза всё такие же тёмные – и всё такие же сосредоточенные.

– Ты принадлежишь мне. Пока я так решил.

Он не повысил голос. Не вспыхнул. Не хлопнул дверью, не приказал. Он просто сказал. И этого оказалось достаточно, чтобы всё вокруг сжалось. Пространство. Воздух. Я.

Потому что я поняла – это не фигура речи. Это не угрозы. Это его логика. И в ней не было выхода.

Я не знала, что страшнее: то, что он говорил это всерьёз – или то, насколько спокойно он это делал.

Меня не повели – меня проводили. Без грубости, без цепей, без криков. Просто молча указали направление, и я поняла: это не просьба. Это… решение.

Комната была в конце коридора, напротив окна с тяжёлыми шторами, в которых не было солнца, как будто даже оно боялось сюда заглядывать. Шаги Давида позади были почти неслышны, но я чувствовала его взгляд в затылке, как нацеленный прицел. Он не приближался, не говорил ни слова – просто шёл и смотрел. Всё время. Как сторож. Как зверь, которому велено охранять клетку.

Дверь открылась сама. Она была не заперта. Но заперта была я.

Комната – просторная, с высокой кроватью, деревянной мебелью, массивным столом у окна и креслом, в котором никто не сидел. Всё пахло дорогим деревом, кожей, старым кофе и мужским парфюмом. Не пыль, не затхлость, не заброшенность – а жизнь, но не моя.

Меня поселили внутрь чужой истории.

Я огляделась. Ни телефона. Ни часов. Ни сумки. Только я – в чужой одежде, в чужом доме, под чужим надзором.

– Здесь ты пока будешь жить, – впервые заговорил Давид. Голос у него не такой, как у Гии – моложе, нервнее, с рваным акцентом, в котором шипело недовольство. – Пока брат поправляется. Пока он не скажет, что делать с тобой.

Я повернулась к нему.

– Я не вещь.

Он скривил губы.

– Ты врач. А значит, теперь ты – его.