В этот момент я поняла, что Марат тоже уничтожен... Пока я считала, что он развлекается, забыл меня…Он искал моего сына. И нашел! Но теперь все изменилось. Он не был тем человеком, которого я когда-то знала, тем уверенным, сильным человеком. Он был сломан, как и я. И это знание убило во мне последние остатки ненависти. Я ничего не сказала. Я просто держала Егорку, прижимала его к себе и чувствовала, как что-то медленно начинает заживать внутри. Дыра затягивается… и это тоже очень больно.

— Я не знаю, что делать, — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит, готовый сорваться в истерику. Я держала Егорку, ощущая его крошечные пальчики, которые сжимали мою руку, и не могла отпустить. Внутри всё кричало, разрывалось, как будто меня снова пытались разломать пополам. — Я не знаю, как справиться с этим...

Я подняла глаза на Марата, и мир будто бы сжался до этой одной точки — до его лица, которое, как всегда, было таким мужественным, таким…красивым. Боже, я успела забыть какой он красивый. Я видела в нём усталость, боль и сожаление, и это заставило меня почувствовать острый укол, словно кинжал в сердце. Он смотрел на нас с Егоркой, и в этом взгляде читалось всё: от отчаяния до любви, которую он никогда не знал, как выразить.

Марат сделал шаг вперёд, осторожно протянул руку и коснулся моих пальцев, будто проверяя, позволю ли я ему это. Его прикосновение было таким лёгким, что мне на мгновение показалось, будто он боится, что я оттолкну его, как будто он сам не верил, что имеет право касаться меня. Я не отдёрнула руку, но всё моё тело напряглось, как струна, готовая лопнуть.

— Ты не должна ничего решать сейчас, Алиса, — сказал он тихо, так мягко, как никогда раньше. Его голос был глубоким, но каким-то глухим, будто заглушённым тяжестью всех тех слов, которые он хотел сказать, но не мог. — Я не пришёл, чтобы требовать что-то от тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала: он твой, и я хочу, чтобы ты была счастлива с ним. И если я могу быть рядом, то буду. А если нет... я уйду.

Слова разлетелись эхом в моей голове, словно брошенные камни, разбивающие стекло. Уйду. Он сказал это так просто, как будто это не будет для него смертельным ударом. Но я знала, что это ложь. Видела, как его глаза блестят в темноте, как он сжимает губы, чтобы не сказать больше, чем положено.

Я смотрела на него, и сердце разрывалось на части. Зачем он пришёл сюда? За прощением? За искуплением? Я не знала, что он хочет услышать от меня, но внутри всё горело от одной мысли — что если он уйдёт сейчас, я никогда больше его не увижу.

— Почему ты сделал это? — голос дрожал, но мне нужно было узнать, нужно было слышать правду. — Почему ты отнял его у меня? Почему ты заставил меня пройти через этот ад? Я не могу... не могу понять...

Я думала, что эти слова добьют его, что он сорвётся, что я увижу его прежнюю жестокость, его упрямое нежелание отвечать. Но он не изменился в лице, только медленно выдохнул, будто весь воздух из его лёгких вышел разом.

— Потому что я был трусом, — его слова повисли в воздухе, как исповедь. — Я был слаб. Я позволил себе упасть на дно, а потом не знал, как оттуда подняться. Но…но я не отнял его, чтобы причинить тебе боль. Аминат хотела убить его…хотела уничтожить ребенка своего покойного мужа. И тебя. Я лишил ее этой возможности. А еще я должен раскрыть тебе правду.

— Правду? — эхом отозвалась я, в ужасе от того, что может скрываться за этим словом. — Какую правду, Марат?

Он сделал ещё один шаг вперёд, так близко, что я почувствовала, как его дыхание касается моей щеки. Он опустил глаза, и я увидела, как его руки дрожат, когда он поднял их, будто пытался сказать что-то важное, но не знал, как.

— Егорка... — начал он, но голос сорвался, будто сказать это имя было для него невыносимо тяжело. — Он мой сын. Не Шаха. Мой.

Время остановилось. Казалось, даже воздух вокруг застыл, перестал двигаться, когда я услышала эти слова. Я смотрела на него, пытаясь понять, что он только что сказал. Голова закружилась, как будто меня неожиданно ударили в висок. Марат медленно поднял глаза на меня, и я увидела, что они полны слёз, которые он сдерживал, не давая им пролиться.

— Это не Шах его отец, — повторил он, будто боялся, что я не услышала. — Это я. Это был я, Алиса.

Я замерла, не в силах дышать. Моя голова кружилась от этой ужасающей иронии, от этого абсурда, от этой лжи, которая перевернула всё с ног на голову. В один миг я вспомнила все те моменты, когда ненавидела этого ребёнка, когда презирала его за то, что он напоминал мне о Шахе, о той боли, через которую я прошла. А теперь... Теперь оказывается, что всё это время я ненавидела собственную плоть и кровь. Ненавидела то, что должно было быть частью моей жизни, частью моей любви.

— Ты... ты лжёшь, — прошептала я, но голос был слабым, будто я пыталась сказать это не Марату, а самой себе. — Это не может быть правдой.

Марат горько улыбнулся, словно прочитал мои мысли.