— Держись! — крикнул я, но мои слова терялись в ветре, не доходили до него. Я не слышал собственных слов, не понимал, что кричу. Всё вокруг было приглушено, как в кошмаре, когда ты не можешь произнести ни слова, когда пытаешься кричать, но звука нет. Мне казалось, что мир вокруг перестал существовать, что есть только он и я, и этот тонкий, ледяной край, который мог стать последним. Его глаза, полные ужаса, встретились с моими, и я увидел в них что-то, что я не забуду никогда. Это был страх смерти. Он не кричал, он был слишком напуган, чтобы кричать, но его глаза говорили всё. Они умоляли, они цеплялись за жизнь, как его пальцы цеплялись за мою руку. Начался проклятый дождь. Я чувствовал, как он скользит, как его вес тянет меня вниз, потому что мы оба мокрые, но я напрягся ещё сильнее, подтянул его выше, изо всех сил стараясь удержать его.

Мир сжался до одного маленького движения — я должен был вытянуть его наверх. Должен был спасти его, неважно, как. Второй рукой я держался за антену, ее согнуло, я разрезал пальцы и ладонь, но на это насрать. Мои ноги скользили по покатой мокрой крыше. Я не отпускал, не мог отпустить. Его пальцы словно вырывались, но я цеплялся за них так, как будто от этого зависела моя жизнь. Как будто, если я его отпущу, я потеряю не только его, но и себя.

— Держись, чёрт возьми! — снова крикнул я, и на этот раз мой голос прорвался сквозь ветер, и я почувствовал, как его пальцы сжались крепче. Он услышал меня. Он боролся. Он хотел жить.

Мои руки горели, мышцы судорожно сжимались, и казалось, что они сейчас лопнут. Но я не отпускал. Я чувствовал, как ветер бьёт нас обоих, как он пытается вытолкнуть нас с крыши, но я держался, держался, потому что не мог позволить ему проиграть. Подняться обратно не мог. Мокро. Меня скидывает все ниже и ниже. Я держусь только за антенну.

Я знал, что, если он упадёт, я никогда не прощу себя. Я бы потерял ещё один шанс, ещё одну возможность хоть что-то исправить, хоть кого-то спасти. Это был мой единственный шанс вырвать у этого проклятого мира хоть немного света.

И тогда я сделал последнее усилие. Я подтянул его выше, напрягся так, что казалось, я сам сейчас лопну, и вытянул его наверх.

Но тут я почувствовал, как антенна хрустнула, и пол ушел у меня из-под ног. В какой-то момент я понял, что не успел удержаться, и всё завертелось. Мир перевернулся, и я ощутил, как моё тело падает, я прижимаю к себе ребенка. Хватаюсь за козырек балкона второго этажа, снова держусь. Мальчик у меня в руках. Ветер оглушает, и всё вокруг превратилось в бешеный, кружащийся вихрь. Сейчас сорвусь снова…надо падать спиной. Так малыш не разобьется. Уцелеем. Второй этаж…

Когда я ударился о землю, весь мир застыл. Боль пронзила меня, но я уже не чувствовал её. Я повернул голову и увидел мальчика, лежащего рядом. Он дышал. Он был жив. И этого было достаточно. Я сделал то, что должен был сделать я всё-таки смог спасти его. Люди вокруг подбежали к нам, но я почти не видел их. Всё расплывалось перед глазами, как будто мир превратился в мыльное пятно. Я слышал голоса, но они звучали глухо, приглушённо, как будто я был под водой. Мне казалось, что они кричат, но я не мог разобрать ни слова. Все эти звуки сливались в один непрекращающийся гул, от которого болело в висках.

В какой-то момент я услышал сирену. Сквозь шум, сквозь мутное жужжание я различил резкий, пронзительный звук, который пробивал мне череп, заставляя всё внутри сжиматься от боли. Это была скорая. Я видел, как люди суетятся вокруг, как кто-то говорит что-то в рацию, кто-то пытается проверить у мальчика пульс, кто-то хлопает меня по плечу, но я не понимал, что они делают. Я смотрел на его лицо, на его бледные губы, на его закрытые глаза и не мог заставить себя взглянуть куда-то ещё.

- Вы в порядке? – голос врача доносится сквозь какой-то гул.

- В порядке! – отвечаю и пробую шевелить руками и ногами. Ушибов тьма, но кости целы.

- Сейчас вас перенесут в машину.

Я чувствовал, как чьи-то руки поднимают меня, как пытаются уложить на носилки, но я не сопротивлялся. У меня не было сил. Все силы ушли в то, чтобы удержать его.

Мальчика, которого я всё ещё крепко сжимал за руку. Она была маленькая, хрупкая, и моя рука казалась чудовищной рядом с его тонкими пальчиками. Я чувствовал, как они едва касаются моей ладони, как его слабые пальцы пытаются сжать мои, и это рвало меня на части. Я не мог отпустить его. Если я разожму пальцы, он исчезнет, растает, как дым. Если я отпущу его, то всё будет напрасно. Я сжимал его руку так, как будто в этом была моя единственная возможность удержаться на плаву, как будто это был якорь, который не давал мне утонуть в этом мутном, гулком хаосе.

Когда нас погрузили в машину скорой помощи, я всё ещё держал его руку. Меня поднимали, меня укладывали, что-то кричали, но я был там, рядом с ним. Моё тело как будто стало другим — оно перестало мне подчиняться, оно было тяжёлым и чужим. Единственное, что я ощущал, это его тонкие пальцы, его слабое дыхание. Они хотели разжать мою руку, но я не позволил. Я не мог.