Я стоял в кабинете врача, чувствуя, как стены сжимаются, давят на грудь, словно пытаясь вытолкнуть из меня воздух. Слова врача звучали приглушённо, словно он говорил через толстое стекло, и мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. "Результаты подтверждают, что вы биологический отец", — прогремело, как выстрел которого точно не ожидаешь.

Я не мог это принять. Просто не мог. Я чувствовал, как всё внутри меня кипит, как эти слова пытаются разорвать моё сознание на части. Я настоял на повторном тесте, даже когда врач сказал, что это лишнее. Он смотрел на меня с таким сочувствием, с такой снисходительностью, будто я был сумасшедшим, цепляющимся за последнюю соломинку, но я не собирался сдаваться. Я хотел доказать, что он ошибается. Что это всё — глупая, дикая ошибка.

— Сделайте ещё один тест, — процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие кровавые отметины. — Я хочу быть уверен.

Врач устало кивнул, не споря. Он видел, что я не успокоюсь, что не отступлю. Бумаги снова легли передо мной, и когда я поднимал ручку, чтобы подписать согласие, мои руки тряслись так сильно, что я едва мог вывести своё имя. Я чувствовал, как внутри поднимается гулкая волна страха, злости, отчаяния, которая грозила захлестнуть меня целиком. Мне казалось, что я потерял контроль над телом, как марионетка, которую дёргают за нити. Я поставил подпись и резко отбросил ручку, словно она была раскалённой. Мой взгляд метался по комнате, но я не видел ничего. Всё перед глазами сливалось в мутное, расплывчатое пятно. Я услышал, как врач что-то говорит медсестре, как она кивает и быстро выходит из кабинета, но эти звуки были далёкими, неважными. Я знал, что это звучит безумно, но я просто не мог позволить себе верить в это. Не мог принять тот факт, что этот мальчик — мой сын. Я всегда считал, что Алиса забеременела от Шаха. Чёрт побери, я ненавидел этого ребёнка, даже не видя его. Я ненавидел его, потому что думал, что он был воплощением насилия над ней, надо мной и боли, которые раздирали меня на части. Я ненавидел этого ребёнка, потому что он напоминал мне о моей собственной слабости, о том, как я не смог защитить её, как оказался бессильным и сломленным.

Я ненавидел его так, как только может ненавидеть человек, сломленный любовью. И теперь, когда оказалось, что это не ребёнок Шаха, не плод страдания и грязи, а мой собственный сын… Я едва мог дышать. В голове было хаотичное месиво из мыслей и страхов, из безумных образов, которые вспыхивали, как искры, и гасли, оставляя после себя только тьму. Я сам отнёс его в дом малютки. Я сам отдал его в чужие руки, убеждённый, что таким образом спасаю его. Да покарает меня Аллах за это.

"Как ты мог?" — шептало что-то внутри меня, и этот шёпот становился громче, пока не превратился в оглушающий рёв. Я чувствовал, как эта ненависть, направленная прежде на Алису, на ребёнка, теперь разворачивалась против меня самого, как я впиваюсь когтями в собственную плоть, раздирая себя изнутри.

Я вспомнил, как стоял перед зданием дома малютки в тот проклятый день. Помню, как держал его в руках, завернутого в тонкое одеяло, крошечного, тёплого. Помню, как смотрел на его лицо, пытаясь не думать о том, что это лицо Алисы, что он похож на неё, с такими же мягкими чертами, с такими же длинными ресницами. Я тогда заставил себя не чувствовать ничего. Я думал, что это не моё, что это чужое, что я просто избавляюсь от ошибки. А еще и спасаю ему жизнь. Не тем, что возьму его в свой дом, под свою опеку. Нет. Я просто избавился от него.

Но это был мой сын. Мой. Чёрт бы побрал всё на свете, он был моим. А я тогда этого не знал, не понимал, и в своей слепоте сам отрёкся от него, отвернулся, как от чего-то ненужного. И теперь я стою здесь, в этой проклятой больнице, молюсь Аллаху, чтобы это оказалось ошибкой. Чтобы можно было всё развеять, вернуть назад, сделать вид, что этого никогда не было.

Но я понимал, что это бесполезно. Глубоко внутри, даже в тот момент, когда я заставил врача сделать повторный тест, я знал, что это правда. Я знал, что никуда от этого не деться. Что это мальчик — мой сын, и я сам обрёк его на это. Своими руками.

Когда врач наконец вернулся с результатами, я почувствовал, как внутри всё замерло. Я хотел сорвать его маску спокойствия, закричать на него, но не мог даже пошевелиться. Он открыл папку, взглянул на меня и тихо сказал:

— Мы провели повторный тест. И он подтвердил результат. Ребёнок — ваш сын.

В тот момент что-то оборвалось во мне. Я слышал его слова, но они словно отражались от стен, как эхо. Не сразу дошли до сознания. Я сидел, тупо уставившись на врача, и не понимал, что он только что сказал. Он снова заговорил, объяснял, говорил о лабораторных анализах, о подтверждении, о совпадениях, но я не слышал ничего, кроме одного: "ваш сын". Это не могло быть правдой.