А потом снова ее лицо сквозь тьму, ее нежный голос. Она говорит, что будет всегда рядом. Я понимаю, это всего лишь галлюцинации, игры моего израненного сознания. Но черт возьми, я не хочу просыпаться. Пусть это продлится вечно. Если только на мгновение я могу почувствовать ее рядом, если только на мгновение я могу забыть о всей этой большой и грязной игре, которая зовется моей жизнью. Но даже в этих видениях, даже здесь, в глубине моего сознания, она несет мне боль. Боль от осознания того, что я не заслуживаю ее, боль от понимания того, что мое прошлое никогда не отпустит меня. И это больше, чем любая физическая боль, которую я когда-либо испытывал. И вдруг — явь. Резкий переход от мрака к свету, от мира моих кошмаров к реальности. И первое, что я слышу — ее голос. Алисы. Но не слова утешения, не тихий шепот, который я слышал в мареве боли. Нет, она говорит о Шамиле. О моем сыне.

Как она смеет? Какого черта она решила, что у нее есть право вмешиваться в это? В мои самые больные раны? Я пытаюсь встать, пытаюсь крикнуть, заставить ее заткнуться, но тело не слушается. Боль пронзает каждый сантиметр моего тела. И я понимаю, что бессилен. Проклятье.

Мои чувства? Какой чертов салат. В одной части меня — благодарность за то, что она здесь, рядом со мной, когда я в этом состоянии. В другой — ярость и беспомощность от того, что она влезает туда, где ей не место. Шамиль… мой Шамиль. Он не нуждается в жалости, не нуждается в ее лживой заботе. Каждое ее слово о Шамиле — как удар ножом. Мне кажется, что я задыхаюсь от этой боли, от этого внутреннего конфликта. Почему она не может просто исчезнуть? Почему она не может оставить меня в покое со своей жалостью и своими попытками влезть в мою жизнь?

Но где-то на дне души я понимаю — она делает это из добрых побуждений. И это понимание делает боль еще острее. Потому что я не могу ей ответить тем же. Я не могу открыть ей двери в мой мир, мир моего сына. Он слишком темен, слишком болезнен. И я не могу позволить ей увидеть это. Никогда.

Потом несколько дней ада, несколько дней попыток встать с постели, начать ходить. Стойкость, черт возьми, это то, чем я горжусь. Но эти шаткие шаги к комнате сына… Как будто впервые на ноги встал в своей жизни. И вот я стою в дверях, придерживаясь за косяк, и смотрю на эту картину. Алиса и Шамиль. Она смеется, а он… он, черт побери, машет ей рукой. Мой сын, который еле на меня глаза поднимал, который никогда не проявлял никаких эмоций. И вот он машет ей, как будто это самое обычное дело на свете.

Мое сердце! Сжимается, как будто кто-то вцепился в него когтями. Злость. Ревность. Какого черта? Почему она смогла достучаться до него, а я нет? Я его отец, черт возьми. Я должен был быть тем, к кому он тянется, к кому он обращается за помощью и защитой. А не она. Не эта женщина, которая ворвалась в нашу жизнь и все перевернула вверх дном. Чувствую себя никчемным. Отцом-неудачником. Все мои попытки, все мои усилия — и ни фига. А она пришла и раз, как по волшебству, добилась того, к чему я стремился годами. Ненавижу себя за эту слабость, за эту неспособность быть для сына тем, кем я должен быть.

Подхожу ближе, стараясь контролировать дрожь в коленях и сдерживать ярость внутри.

Замкнут с собственными демонами, что кружат в голове, как стервятники над падалью. Мой Шамиль и его молчаливое принятие Алисы. Почему это бьет по мне, как кнутом? Откуда взялась эта чертова ревность? Что она, Алиса, сделала такого, что даже мой сын, замкнутый в своем мире, находит в себе силы откликнуться?

Разбираюсь в себе, а там бездна, там гнилое болото, злость, непонимание. Сплошной хаос. Эта злость, этот страх… все они связаны не только с ней, Алисой. Они обо мне. О моих страданиях, моей неуверенности. Неуверенности в себе, как в отце. Не мог достучаться до своего собственного сына, а она пришла и раз — и он отзывается. Меня это выворачивает! Чувствую себя пустым, обманутым. Все эти годы я старался быть крепостью, несокрушимой стеной для своей семьи, а тут оказывается, что достаточно одной женщины, чтобы показать, насколько я был слаб.

Я должен был быть тем, кто защищает и оберегает, а оказался тем, кто отталкивает. И эта мысль гложет меня изнутри, как ржавый гвоздь в старой доске. Может, я и правда не заслуживаю быть отцом Шамиля? Может, Алиса… нет, не могу допустить этой мысли. Она — мне никто, фальшивая…не жена, не любовница, никогда даже не хотела меня. Она не может быть частью этого. Она не может занять мое место. Ей нечего делать рядом с моим сыном.

Узел в груди стягивается все крепче с каждой улыбкой Шамиля в ее сторону.

Вот и все, прорвало. Я не могу больше терпеть это молчание, это вечное недомолвки. Шаги Алисы за моей спиной звучат как приговор. Я оборачиваюсь к ней, и слова вырываются из меня сами собой, острые и ядовитые, как змеиный укус.

— Отстань от него! — рычу я. — Не трогай его. Он мой сын, не твой. Забудь о нем. Думай о том ублюдке, который скоро родится у тебя, а не о моем сыне.

И с каждым словом, с каждым выдохом я чувствую, как мое сердце тонет в этом море злости и бессилия.

— Чего ты от меня хочешь, Алиса? От нас? — мой голос звучит грубо, хрипло. — Просто исполняй свою гребаную роль и ни к кому не лезь!

Она останавливается, ее глаза полны слез. Но мне все равно. Я не могу сдерживать этот вулкан внутри.