Годами я оттачивал реакцию и тренировал мастерство маневрирования на дороге, но все это не помогло в тот единственный миг, когда яркие фары «Корвета» выхватили из темноты силуэт встречного автомобиля, несущегося прямо по нашей полосе без каких-либо тревожных сигналов. Все, что успел сделать, – это вытянуть руку, прижимая девушку к сиденью, тем самым защищая от удара.

Ее испуганный крик утонул в скрежете металла, звуках бьющегося стекла и моего бешено грохочущего сердца на фоне меланхоличной песни Мэрилина Мэнсона.

«Для меня чудовищно то, что происходит: мой мир рушится, мой мир возникает, подожди, и ты увидишь, как ты (в смысле я) все это переживешь. Я не сетую на собственную слабость, сетую на мое возрождение…»

Существуют ли вообще люди, которым запах больничного антисептика приносит покой?

Я возненавидел больницы много лет назад, когда впервые сдавал кровь. В тот день мама подбадривала меня, обещая испечь пекановый пирог с кленовым сиропом и разрешить безлимитную игру в приставку, если буду храбрым. И я старался изо всех сил не смотреть на иголку, пронзающую мою руку, как вражеское оружие, но глаза сами тянулись к тому месту. В миллисекунде от укола закричал так, что медсестра отскочила назад, а я стремглав побежал прочь из процедурного кабинета, сшибая на лету других пациентов. Мама бежала следом и звала меня, но я летел как угорелый, преследуемый своими детскими страхами, раздутыми воображением до необъятных размеров. Спустя три минуты одиночной погони поскользнулся на полу вестибюля и влетел в ряд кресел на стойке регистрации, заработав рассечение кожи чуть ниже локтя и здоровенные ушибы на обеих коленках. В тот день у меня не только взяли кровь, но и наложили несколько швов на поврежденную руку, оставив вечное напоминание о том, каким дерьмовым местом порой оказываются больницы.

Вторым решающим событием в моих скверных взаимоотношениях с медициной стал диагноз, который поставили маме. Слово «остеосаркома» сначала показалось фантастичным и причудливым для детского сознания. Как какая-то суперсила, способная вырубать противника одним ударом. Смысл диагноза постепенно становился яснее, когда боль в ногах все чаще пронзала тело моей матери. Иногда наступали «светлые дни», и она могла двигаться свободно и даже танцевать в нашей просторной гостиной под Билли Айдола и папины аплодисменты. Но все это было лишь затишьем перед тем, как ее кости и соединительные ткани атаковало еще больше раковых клеток, приковав к постели в спальне наверху. Едкий запах больницы проник в наш дом с приходом многочисленных медсестер и сиделок. Он так прочно впитался в стены, что я ненавидел возвращаться из школы в знакомое пространство. Всем существом презирал эту болезнь и тот факт, что она ежедневно отнимала у меня самое дорогое.

С тех пор, как мамы не стало, а стерильный воздух окончательно выветрился, сменившись приторными духами Ребекки, я избегал больничных помещений, как открытого огня, предпочитая держать в машине аптечку на экстренный случай, коих со мной, к счастью, не случалось. Пока Коди не угодил в палату по дурости.

Можно ли увернуться от ударов судьбы? Каковы шансы, что, будучи высококлассным гонщиком с многолетним опытом избегания аварий, я потерплю самое непредвиденное крушение, произошедшее по чужой вине?

Сидя на треклятом пластиковом стуле в комнате ожидания Бостонской больницы, я пытался воспроизвести в голове мгновения до лобового столкновения, раз за разом спрашивая себя, мог ли предотвратить все это. Ответ был очевиден после нескольких часов разговоров с патрульными и просмотра записи с камеры регистратора «Корвета» – моей вины не было. Но это не умаляло боли в груди, которая простиралась на невидимые мили внутри бездонной дыры, образовавшейся внутри меня.

Мне сообщили, что Сью пришла в сознание по дороге в больницу, но я не мог поехать с ней, пока полицейские не закончили осмотр места аварии. Время ползло чертовски медленно, несоразмерно бешеной скорости, с которой колотилось мое сердце. Это был самый отвратительный из всех видов адреналина, знакомых моему телу.

На стене в комнате ожидания висели уродливые картины в покрытых медью рамках. Какие-то размытые пейзажи и ветхие коттеджи якобы должны были скрашивать тяжелые минуты ожидания для родственников. Сухое растение в большой кадке в углу сбросило лист, с полым звуком упавший на натертый хлорным раствором пол. Здесь не было часов, а мой телефон сдох, поэтому я не знал, сколько точно прошло времени с тех пор, как примчался в больницу вслед за семьей Сью и двумя ее подругами.

Тесное помещение гудело приглушенными голосами и всхлипами, изредка подходила медсестра, спрашивая, не нужна ли мне помощь. Я каждый раз отмахивался от предложения осмотреть ссадины и ушибы, мечтая о том, чтобы меня просто оставили в покое. Все, чего я хотел, – попасть в палату к Сью, убедиться, что она в безопасности, и получить любое подтверждение врачей, что авария на нее не повлияла.