Он всегда спасет. Я знаю. Я убедилась не раз. И я облегченно выдыхаю. С ним я всегда выживу. А ради меня выживет и он сам. Все будет хорошо, если Эзра рядом. Всегда.

***

Нас проводят в просторный кабинет на третьем этаже особняка. Всю дорогу я задерживаю дыхание, потому что, кажется, даже оно способно навредить красоте и богатству, окружающему в настоящий момент меня.

– Ничего здесь не трогай, – шепчу я Эзре, когда за нами закрывается дверь. Эзра усмехается. – Я серьезно. Не расплатимся.

– На твоем счету двадцать два миллиона, детка. Можешь развести костер прямо по середине этого зала.

– Это не мои деньги! – шикаю я, когда за нашими спинами раздается голос:

– Она может. Но я бы попросил этого не делать. Слишком люблю этот ковер. Привез его из Арабских Эмиратов. Коллекционная вещь. Когда-то по нему ходил султан. А теперь его продавливают мои и ваши туфли.

– Ви́тор, – едва слышно выдыхаю я.

– Рад тебя видеть, Серена, – кажется, он даже улыбается. Или пытается. И это странно. Я не могу разобрать то, что сейчас чувствую. Но больше точно не боюсь. Страх отступил, как только я взглянула ему в глаза. – И мистер Нот…

– Сеньор ди Виэйра, – Эзра улыбается, но я чувствую его обострившееся напряжение. Он не выпускает моей руки. Лишь крепче сжимает ее.

– Хотите чего-нибудь выпить? Перекусить? Полагаю, вы проголодались. Дорога до моего дома выматывает, – Ви́тор шагает ближе, и я отпускаю руку Эзры, делая шаг навстречу.

– Я здесь, только чтобы вернуть Ваши деньги, – мой голос тверд. – Заберите их обратно. Мне не нужны Ваши подачки.

– Подачки? – Ви́тор усмехается. – Никогда ранее не слышал, чтобы такую сумму называли подачкой. Ты забавная, Серена.

Я злюсь. Мало того, что он вечно ведет себя, как сноб, так еще и смеется надо мной. Забавляется. Да чтоб он провалился!

– Я могу назвать это как угодно, – подступаю к нему.

Эзра тянется к моей руке, но я отмахиваюсь. Мне нечего бояться. Даже если он сейчас вынет из дизайнерского пиджака ствол, пусть стреляет. Мне плевать. Но я почему-то знаю, что он не выстрелит. Он даже не принес с собой пистолет. Он не вооружен. Я чувствую.

– Мне не нужны Ваши деньги, сеньор ди Виэйра, – нас разделяет фут.

– Просто Ви́тор, – выражение его лица невозмутимо. Там нет ни холода, ни теплоты. – И это не мои деньги. Они все твои. Я не дал тебе лишнего. Только то, что по праву принадлежало бы тебе, если бы ты росла… – он осекается, а я задерживаю дыхание. – Со мной. Миллион за каждый год твоей жизни. Итого: ровно двадцать два. То, что я перечислял твоей матери.

– Она мне не мать! – вырывается из меня раньше, чем успеваю сообразить, что сказала.

Ви́тор сглатывает. Замолкает. Смотрит на меня так пронзительно, что я чувствую, как по позвоночнику бежит дрожь. И в этом взгляде что-то есть. Что-то чувствуется. Я пытаюсь разглядеть. Не отвожу глаз и вижу, клянусь, я вижу злобу. Отчаяние. И боль.

– Ты права, – наконец, произносит он. – Она бы умерла раньше, если бы я знал.

– Замолчите! – внезапно вскрикиваю я.

Дыхание сбивается. Я задыхаюсь. Мне мало воздуха. Не хватает кислорода. Сердце взбесилось и бьется так сильно. Эзра обхватывает мою руку и дергает назад к себе, но я вырываюсь.

– Замолчите, – на выдохе повторяю я. – Вы не имеете права, – не отвожу от Ви́тора глаз. – Вы могли все знать. Вы просто не хотели.

– Я не мог, Серена.

– Смешно, – я нервно усмехаюсь ему в лицо, а у самой внутри долбаный торнадо. Меня колотит. – То есть все это время передавать Линде деньги Вы могли, а узнать о том, что творили со мной в этой семье даже не пытались?

Ви́тор бросает кроткий взгляд в сторону Эзры.

Да, черт возьми, это он все раскопал.

Он рассказал мне.

И ты, мать твою, ничего ему не сделаешь.

– Я… – Ви́тор снова осекается. Уже во второй раз.

– Вы правильно сказали тогда в машине, – не даю ему закончить. Мне плевать, что там у него внутри. Как всегда было плевать и ему на меня. – Вы для меня никто. Поэтому заберите свои деньги. Я в них не нуждаюсь. Отмените перевод или как там это делается. И оставьте меня в покое. Мне жилось двадцать два года без Вас. Проживу еще больше и еще лучше. Только исчезните. Навсегда.

Последнее слово произношу сквозь стиснутые зубы. Оно не хотело выходить изо рта. Потому что я не уверена, что хочу этого. Во мне сейчас говорит злость. И я хочу на него злиться. Хочу ненавидеть. Поэтому отвожу взгляд от синих глаз. Поэтому не ищу там боли.

«Ее там нет, Серена», – убеждаю себя.

Он никогда ничего не чувствовал.

Если бы чувствовал – не бросил.

Если бы чувствовал – дал бы о себе знать.

У него было двадцать два года, и он не решился.