И в этот пугающе напряженный момент мурашки идут у меня по коже. Я верю ей. Мы одинаковые. Мы обе готовы продать свою душу, чтобы заполучить желаемое. Мы обе любили одного мужчину. Мы участвовали в грязной войне за него, и у нас обеих найдется повод для сожалений.

Я беру дело. Придется дискредитировать свидетелей, демонизировать ее отца и изобразить Леа хорошим человеком, которым она не является. Я делаю это не ради карьеры – пусть Калеб и думает иначе. Я делаю это ради того раза, когда он остановил машину и отказывался ехать дальше, пока я не согласилась спеть с ним «Больное разбитое сердце», и ради того дня, когда он целовал меня на полу своей спальни, удерживая мои руки. Я делаю это, потому что он до сих пор называет меня Герцогиней.

Это все та же постыдная игра, в которую я играла все это время, – быть рядом с Калебом, невзирая на обстоятельства, чего бы это ни стоило.

Калеб, Калеб, Калеб.

Мы заканчиваем встречу, планируя следующую, и намечаем список дел, пожимая руки. Берни любит пожимать руки. После этого я спешу в туалет и сую руки под кипящую воду, пока те не становятся ярко-красными: меня приводит в бешенство тот факт, что мне пришлось касаться Леа. Берни ждет меня в офисе.

– Что это было? – спрашивает она нехарактерным для нее резким тоном.

– Это вас не касается. Я получила дело и собираюсь выиграть его, а большего вам знать не нужно.

– Моя девочка, – говорит Берни довольно и уходит, не настаивая на дальнейших пояснениях с моей стороны.

После девяти месяцев подготовки дело наконец доходит до суда. Один из свидетелей обвинения – мужчина. Во время перекрестного допроса он злится на мое обвинение в том, что он завидует повышению Леа, и называет ее избалованной сукой на весь зал.

Вторую свидетельницу отец Леа уволил через пару месяцев после начала клинических испытаний «Пренавина». Я показываю судье пять разных писем, которые свидетельница адресовала отцу Леа – сначала она умоляла вернуть ей работу, затем угрожала уничтожить его любым возможным способом.

Третьей свидетельницы не было на работе в тот день, когда она, по ее словам, видела, как Леа подменила результаты на компьютере. В доказательство этого я показываю ее штраф за превышение скорости и видео ее прослушивания для «Американского идола».

Я мастерски себя контролирую: когда Оливия-адвокат заходит в зал суда, она всегда выглядит хладнокровной и бесстрастной – воплощение женского равенства и молодой силы. Я так хороша в притворстве, что иногда перестаю понимать, кто я на самом деле. Вечерами после суда я распускаю свой пучок, расчесываю волосы пальцами и выхожу к океану, чтобы поплакать (да, я все так же мелодраматична). Хотела бы я, чтобы моя мама была со мной. Хотела бы я, чтобы…

Калеб присутствует в суде каждый день. Я вынуждена видеть его, чувствовать его запах, взаимодействовать с ним… быть с ним рядом. Он все так же крутит кольцо на большом пальце, когда нервничает. В основном он делает это, когда я говорю. Я знаю: он ждет, что я выкину что-то безумное и иррациональное. Но я контролирую ситуацию: у меня есть работа, и – нет, это не ради того, чтобы выиграть дело. Это ради него и моего искупления.

Мои свидетели дают показания один за другим, и защита становится крепче. Я лично подобрала самых отчаявшихся – тех, кто потеряет больше всех, если Леа проиграет: пожилых работников, которые не получат свою пенсию, молодых химиков, которые только начинают свою карьеру.

Леа наблюдает за мной, подозрительно щурясь, пока я аккуратно освобождаю ее от одного обвинения за другим. Иногда, готова поклясться, я вижу в ее глазах восхищение.

Как-то раз я прихожу в зал суда пораньше, потому что хочу обсудить кое-что перед началом. Калеб сидит на своем обычном месте – Леа нет рядом.

– С днем рождения, – говорит он, пока я открываю портфель с документами.

– Удивительно, что ты помнишь об этом, – говорю я, не глядя на него.

– Почему?

– Ну, за годы знакомства ты много о чем забыл.

– Я никогда не забывал тебя, – говорит он.

И как будто хочет сказать что-то еще, но в зал входит прокурор, и Калеб захлопывает рот.

К девятой неделе процесса я уже вызвала на допрос семь свидетелей. Из тридцати сотрудников, работавших под начальством Леа над созданием «Пренавина», только семь готовы были дать показания в ее пользу. Из этих семи трое верны ей абсолютно, а четырьмя другими я мастерски манипулировала. Приходится довольствоваться тем, что есть: я профессионально раскручиваю их показания в свою пользу.