Свидетелей со стороны обвинения я дискредитирую. Женщина потеряла мужа из-за инфаркта во время раннего запуска «Пренавина». Я выуживаю у нее сведения о том, что у ее мужа было плохо с сердцем еще до приема препарата из-за нездоровой диеты. Ветеран рассказывает о счетах в тысячи долларов за лечение после «Пренавина»: препарат разрушил его печень и ему понадобилась трансплантация. Я рассказываю о его алкогольной зависимости, уничтожившей его печень задолго до «Пренавина».

Мы спихиваем всю вину на отца Леа, которому из могилы последствия уже не страшны. Ее расстраивает необходимость запятнать его имя, но я напоминаю ей, что если бы он был жив, то сидел бы сейчас на ее месте и с радостью принял бы на себя вину ради любимой дочери.

Леа дает показания последней. Мы подумываем не допрашивать ее вовсе, но решаем, что присяжным необходимо услышать ее сладкий голосок и заглянуть в испуганные глаза. Она прекрасно изображает уязвимость.

– Миссис Смит, были ли вы осведомлены, когда подписывали эти документы, что в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов были отправлены результаты тестирования не «Пренавина», а его аналога «Паксилвана»?

Я стою немного слева от нее, взглядом напоминая ей, как отвечать на вопросы, которые мы репетировали десяток раз.

– Нет, я не знала об этом. – Она поднимает розовый платок к носу и аккуратно сморкается.

Краем глаза я смотрю на присяжных. Они наблюдают за ней настороженно, как будто пытаются понять, способна ли она на такой обман – эта хрупкая девушка в лавандовом платье. Я вспоминаю тот раз, когда она сидела в моей квартире, выдыхая сигаретный дым из алых губ, с глазами, подведенными черным. «О да, она более чем способна на это – и не только», – говорю я присяжным мысленно.

– Что, по словам вашего покойного отца, – спрашиваю я, глядя на присяжных, – вы тогда подписывали?

– Результаты клинических испытаний, – отвечает она слабым голосом.

– Читали ли вы эти результаты, прежде чем подписать их? Вы наблюдали за результатами лично в лабораториях?

– Нет. – Она всхлипывает, опуская взгляд. – Я доверяла отцу. Если ему нужна была моя подпись, то я подписывала без вопросов.

– Как вы думаете, ваш отец знал о том, что результаты клинических испытаний «Пренавина» – поддельные?

Это была самая трудная часть. Я вижу, как Леа колеблется, пытаясь заставить себя сказать эти слова. В глазах присяжных ее нежелание говорить плохо о своем папочке только добавит правдоподобности.

– Да, думаю, он знал, – говорит она, глядя прямо на меня.

Ее глаза влажно блестят. «Давай, заплачь, – подгоняла я ее мысленно. – Дай им увидеть, как ты раздавлена происходящим». Слезы текут по ее щекам, и перед глазами у меня снова встает та ночь, когда она стояла на пороге моей квартиры после визита Калеба на ужин. Слезы всегда помогали ей добиться желаемого.

– Миссис Смит, – говорю я наконец, дав ей время успокоиться, – вам есть что сказать семьям жертв этого препарата – семьям, потерявшим своих близких из-за халатности и обмана «ОПАЙ-Джем»?

– Да.

В этот момент она словно не выдерживает – обнимает себя за плечи и плачет, роняя слезы на колени.

– Мне так жаль. Я испытываю глубокое сожаление и отвращение из-за причастности к их смертям. Я бы сделала все что угодно, чтобы изменить случившееся. Я хочу, чтобы семьи погибших знали: я понимаю, мои извинения ничего не стоят, они не вернут им потерянных матерей и отцов, сыновей и дочерей, но я буду видеть их лица в кошмарах до самой своей смерти. Мне очень жаль. – Она закрывает лицо руками.

Браво. Я выдыхаю с облегчением. Она сделала это. Она справилась с ролью.

– Благодарю, миссис Смит. Это все, Ваша честь.

Дальше Леа допрашивает сторона обвинения. Она не поддается на провокации и отлично разыгрывает дурочку. Я мысленно аплодирую ужасу в ее широко распахнутых глазах.

Когда она возвращается на свое место, наши глаза встречаются: мы понимаем друг друга далеко за пределами отношений адвоката и клиента.

«Я хорошо лгала? – спрашивают меня ее трепещущие ресницы. – Я была достаточно убедительной?» – она надувает губы.

«Ты – талантливая актриса, – отвечаю я ей движением глаз. – И я тебя ненавижу».

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Калеба. Он смотрит на меня, а не на свою жену. Он признает успех, кивая мне с поджатыми губами.

Первого сентября процесс заканчивается. Утром объявят приговор. Я совершенно не готова. Я лежу на диване в своих апартаментах. Снаружи темно: я вижу огни лодок, мерцающие на поверхности океана. Я не мылась со вчерашнего дня, на мне старая футболка и домашние штаны. В дверь звонят. Забавно. Обычно, если ко мне гость, консьерж сообщает мне об этом, прежде чем открыть лифт.

Я иду к двери и открываю, не глядя в глазок, – плохая привычка. На пороге стоит Калеб в помятом костюме, с бутылкой вина в одной руке и пакетом готовой еды из ресторана – в другой. Я впускаю его без единого слова. Я не удивлена. Я не измучена. Я Оливия, а он – Калеб.

Он следует за мной на кухню и тихо присвистывает, замечая вид из окна. Я ухмыляюсь и бросаю ему штопор. Он открывает бутылку, пока я достаю из шкафчика два бокала. Я собираюсь отнести все на стол, но он показывает на балкон. Оттуда видно океан, и единственный путь туда – через мою спальню.