Должно быть, она улавливает что-то в выражении моего лица, потому что перед тем, как подойти ко мне, она откладывает деревянную ложку и вытирает руки кухонным полотенцем. Не могу определить, что она готовит, но для этого нужен соус, и теперь он подтекает с ложки на столешницу, там, куда она ее положила. Не знаю почему, но у меня никак не получается оторвать взгляд от ложки и лужицы соуса.

Пока она пересекает комнату, я сжимаю зубы. Мне не хочется причинять ей боль, но если я поступлю с ней так же, как с Леа когда-то, то получится, что я останусь, только чтобы сберечь ее сердце. И с моей стороны это даже не будет искренне, ведь единственное, чего я хочу в этой жизни по-настоящему, – сберечь сердце Оливии.

Когда она тянется ко мне, я оплетаю ее ладони собственными пальцами и сжимаю их. Она видит грядущее расставание в моих глазах; качает головой прежде, чем я успел бы произнести хоть что-то.

– Я все еще влюблен в Оливию, – говорю я. – И это никогда не будет честно по отношению к тем, кто рядом со мной. Я не хочу отдавать тебе лишь осколки себя.

Слезы скапливаются в ее глазах – и проливаются.

– Думаю, я сразу все поняла, – кивает она. – Не реальную причину, но то, что ты совсем другой. Правда, я думала, что это из-за произошедшего с Леа и Эстеллой.

Я дергаюсь:

– Мне так жаль, Джессика.

– Она та еще сволочь, Калеб. Ты ведь в курсе, да?

– Джесс…

– Нет, послушай меня. Она плохой человек. Она защищает плохих людей в суде. А затем, как гром среди ясного неба, она звонит тебе посреди ночи и требует, чтобы ты приехал и спас ее. Она коварна.

Я устало потираю переносицу:

– Она не такая. Она замужем, Джессика, и нам с ней не суждено быть вместе. Я просто не хочу быть с кем-то другим, вот и всё.

Я опять смотрю на ложку, и сразу же – на Джессику.

– У меня появится желание завести детей.

Она отступает на шаг назад:

– Ты ведь говорил, что не хочешь.

Я киваю:

– Да, но тогда мне было больно. Из-за того, что случилось с… Эстеллой.

Это первый раз за очень, очень долгое время, когда я произнес ее имя вслух. Это мучительно.

– Я всегда хотел иметь семью. Но я не могу состоять в браке и притворяться, что не хочу детей.

Она трясет головой; сначала медленно, но затем все быстрее, отчаяннее.

– Я пойду, – говорит она и чуть ли не бежит в комнату за своими вещами. Я не останавливаю ее – в этом не было бы смысла. Я в очередной раз ранил чьи-то чувства из-за собственных чувств к Оливии. Когда это закончится? Закончится ли когда-нибудь? Я не выдержу, если поступлю так с кем-то еще. Для меня ситуация конкретна: либо Оливия, либо никто.

Четыре часа дня, пять часов, шесть часов, семь – а я по-прежнему так и не вышел из здания, часами ожидая нужные документы. Документы! Как будто вся жизнь зависела от моей подписи на клочке бумаги. Я покосился на циферблат – у Оливии я должен был быть уже час назад. Проверил телефон – она не звонила. Возможно, все еще была занята сборами.

– Калеб, – мой коллега Нил заглянул в кабинет, – ты остаешься на вечеринку?

Я ухмыльнулся:

– Нет, я нужен в другом месте.

Он вскинул брови:

– Нужен больше, чем на вечере, который босс устраивает для потенциальных клиентов?

– Наш босс по совместительству мой отчим, – сказал я, яростно печатая на клавиатуре. – Абсолютно уверен, что выйду сухим из воды.

Рядом с Нилом возникла моя секретарша:

– Калеб, к тебе пришла Сидни Оррико. Говорит, ей нужны твои подписи.

Я вскочил с кресла:

– Да, пригласи ее сюда.

Нил вскинул брови, но через секунду исчез, и вместо него появилась Сидни:

– Приветик.

Я вышел из-за стола, чтобы поприветствовать ее. Сидни Оррико: каштановые кудри, голубые глаза, длинные ноги. Мы были соседями, ходили в одну и ту же школу, а наши матери таскали нас на одни и те же званые вечера, где мы были вынуждены общаться друг с другом. Мы постоянно пересекались друг с другом и, по закону природы, в конце концов стали друзьями. А затем – кое-чем большим. Все началось с поцелуя на четвертое июля. Затем, разделив его, мы начали прятаться в комнате отдыха в моем доме и при первой же возможности раскладывались на бильярдном столе. Спустя несколько недель мы дошли до второй базы. К концу нашего первого совместного лета я лишил ее девственности. Но когда осенью начались школьные занятия, все стало неловким… весьма, весьма неловким.

Сидни хотела парня, партнера. Я хотел подругу с привилегиями. Пятнадцатилетний, я пытался объяснить ей, что это значит, но она ударилась в слезы, и я поцеловал ее, лишь чтобы ее успокоить. Мы переспали, после чего мне снова пришлось растолковывать концепт нежелания встречаться. Она дала мне пощечину и поклялась, что больше никогда со мной не заговорит.