– Мы друг другу нравимся. От брака, наверное.

– Проклятье, это же полная бессмыслица, – говорю я. – Будь мы женаты, я бы ни за что не выпустил тебя из своей постели, а уж из виду и подавно.

Она морщится:

– И что это значит?

– В мире полно таких мужчин, как я, и я не позволил бы им к тебе приблизиться. Что за игру он ведет?

Она молчит. Долго. А затем выпаливает:

– Он не хочет детей.

Перед глазами встает образ Эстеллы.

– Почему?

Она пожимает плечами, притворяясь, будто ее это не задевает:

– У его сестры кистозный фиброз, и он носитель. Он видел, сколько страданий ей это причиняет, и не хочет приводить в мир детей, когда есть риск, что им придется пройти через то же самое.

Ее это волнует, я вижу. Она сжимает губы, скользит взглядом по столешнице, будто выискивая потерянную хлебную крошку.

Я сглатываю. Для меня это тоже болезненная тема.

– Ты знала об этом, когда выходила за него?

Она кивает:

– Я тоже не хотела детей.

Я встаю. Не хочу слушать, как она говорит о желаниях, которые в ней пробудил Ноа, хотя я не смог. Должно быть, я помрачнел, потому что она закатывает глаза:

– Сядь. Я вижу, как ты потакаешь своему внутреннему ребенку.

Я подхожу к огромному, от пола до потолка, окну, обрамляющему ее квартиру по периметру, и смотрю на улицу. И задаю вопрос, который не хочу задавать, но на который должен знать ответ. Потому что завидую.

– Что изменило твое мнение?

– Я изменилась, Калеб.

Она поднимается и встает рядом со мной. Краем глаза я смотрю на нее: она скрестила руки на груди; на ней серая хлопковая водолазка с длинными рукавами и черные штаны, сидящие на бедрах так низко, что обнажают несколько сантиметров кожи. Волосы – в свободной косе, лежащей вдоль спины. Она наблюдает за движением машин на шоссе, пролегающем напротив дома. Она выглядит соблазнительно, как женщина, с которой нельзя не считаться. Я усмехаюсь и качаю головой.

– Я всегда чувствовала, что недостойна иметь детей. Логично, ага? У меня ведь такой мощный отцовский комплекс.

– Ох, блин, ты его до сих пор прорабатываешь?

Она усмехается:

– То тут, то там. Но теперь я могу заниматься сексом.

Я дергаю уголком рта, хитро прищуриваясь:

– Уверен, ты исцелилась благодаря мне.

Она моргает так часто, что ресницами могла бы задуть свечу. Прикусывает губу, чтобы не улыбаться.

Я смеюсь так сильно, что откидываю голову назад. Мы оба получаем такое удовольствие, заставляя друг друга чувствовать себя дискомфортно. Боже, я люблю эту женщину.

– Хотя ты прав. Но что бы ты себе ни думал, ты помог не своими постельными замашками, а тем, что сделал ради того, чтобы вернуть меня.

Я вскидываю брови:

– Амнезия?

Я удивлен. Она медленно кивает. Теперь она смотрит в окно, но я все равно наклоняюсь к ней.

– Ты не такой… не тот, кто лжет и идет на безумства. Я – да, но не ты. Тогда у меня в голове не укладывалось, что ты мог так поступить.

– Ты сумасшедшая.

Она бросает на меня раздраженный взгляд:

– Ты нарушил собственный моральный кодекс. Я подумала, что если кто-то вроде тебя готов бороться за меня, то я наверняка чего-то стою.

Я смотрю на нее, стараясь передать все, что чувствую, без единого слова, потому что боюсь выдать слишком многое или сказать недостаточно.

– Ты достойна того, чтобы за тебя бороться. Я еще не сдался.

Она вскидывается, явно обеспокоенная:

– А следовало бы. Я замужем.

– Да, ты вышла замуж. Но только потому, что посчитала, будто между нами все кончено, а между нами ничего не кончено. Никогда не кончится. Если думаешь, что никчемная полоска металла на твоем пальце защитит тебя от чувств ко мне, то ты ошибаешься. Я носил такую же целых пять лет и каждый день мечтал, чтобы рядом со мной была ты.

Опускаю взгляд на ее губы – губы, которые так хочу поцеловать. А затем поворачиваюсь и беру свои ключи, чтобы уйти, пока мы не начали ссориться – или целоваться. Она не отходит от окна. Прежде чем покинуть комнату, я окликаю ее по имени:

– Оливия.

Она смотрит на меня из-за плеча. Коса качается, словно маятник.

– Ваш брак не продлится долго. Скажи Ноа правду, будь честной с ним. Когда все разрешится, вернись ко мне, и я дам тебе нашего ребенка.

Я не остаюсь, чтобы увидеть ее реакцию.

Я чувствую себя виноватым за то, что предлагаю своей бывшей девушке ребенка, когда моя нынешняя девушка ждет в моем доме – ждет, когда я попрошу ее выйти за меня. Стоит мне переступить свой собственный порог, как жизнь возвращается обратно в фокус. Из стереоколонок льется музыка – я приглушаю ее. Джессика крутится возле плиты, переворачивая что-то на сковородке. Удивительно, как она не теряет желания готовить что-то даже после работы; ее наверняка должно тошнить от рутины. Я сажусь за барную стойку и наблюдаю за ней, пока она не оборачивается.