— Выберите одну трагедию из современной медиакультуры или из реальной, недавней истории. Проведите её сравнительный анализ с «Ромео и Джульеттой», сделав особый акцент на противопоставлении эстетического восприятия и исторического контекста. Это задание будет составлять значительную часть вашей итоговой оценки за четверть.

Коллективный, протяжный стон на мгновение заглушает его слова. На его лице мелькает быстрая, почти что озорная улыбка. Он решительно кладёт мел на уступ доски.

— Вторая половина оценки? Участие в дискуссиях. Спасибо всем, кто читал сегодня и на прошлых занятиях. А также тем, кто задавал вопросы и делился своими мыслями в ходе наших обсуждений. Если вы до сих пор этого не делали — самое время начать. Работайте.

Затем он разворачивается и скрывается в своей крохотной примыкающей к аудитории каморке-кабинете, тихо, но чётко закрыв за собой дверь.

Аудитория мгновенно взрывается оживлёнными разговорами об эссе — обсуждаются его сложность, открытые возможности, а также тот шокирующий факт, что оно будет так много весить в итоге. Плюс небольшой сюрприз в виде того, что всё это время наше участие тоже учитывалось.

— Эмм, здравствуйте! Маленькое предупреждение заранее не помешало бы! Он же мог нас предупредить! — слышится возмущённый голос.

— Вообще-то, я кое-что знал о Шекспировском обществе и раньше, — заявляет кто-то другим тоном, полным самодовольства. — Но теперь, когда он рассказал об этом всем, я уже не могу использовать эту тему для своего эссе. Идея испорчена.

Раздаётся новый, дружный стон.

— А у меня на той же неделе дедлайн по огромному проекту по греческой классике!

И в моей собственной груди бьётся тревога. Обычно наши задания были куда более сфокусированными, узкими. На вводном курсе по литературному анализу мы писали о том, как применить формалистский подход к конкретному тексту… после того как весь семестр применяли этот самый подход к тому же тексту на семинарах. Это было похоже на ритуальную декламацию. Нужно было просто перефразировать услышанное, сделать вид, что это твои собственные мысли. Готово. Это же задание… оно другого порядка. Оно сложнее. И, как это ни парадоксально, в тысячу раз интереснее.

Мои губы сами собой кривятся в лёгкую, невольную улыбку, когда я смотрю на свой листок с заметками, написанными наклонным, нервным почерком. Он мог бы рассказать нам об этом в первый же день, раздать сухой, скучный план занятий, как делают все остальные преподаватели. Но тогда бы это означало совсем другое. Тогда бы мы не прожили эти две недели в ритме «Ромео и Джульетты», не слышали, как её читают вслух разными голосами, не вслушивались в его анализ — настоящий, глубокий анализ, даже если он иногда подавался в обёртке похабной шутки или язвительного замечания. Нет, я понимала, почему он поступил именно так. Прозорливость — не всегда дар. Иногда это проклятье.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Daddy issues

Автобусы регулярно курсировали по территории кампуса по замкнутому кругу. Это не всегда было быстрее, чем пройти нужный путь пешком напрямик, особенно если учитывать время ожидания на остановке и вездесущие пробки в часы пик, но так определённо было проще и требовало меньше сил. Я откинулась на спинку жёсткого пластикового сиденья и закрыла глаза, пытаясь отогнать остатки утренней тяжести в голове. С резким, пронзительным визгом тормозов автобус остановился на очередной остановке. Двери с шипением открылись, и в салон запрыгнул Брэндон. Он увидел меня, и его тело буквально замерло на месте.

Я широко раскрыла глаза, почувствовав невольный укол тревоги.

На одно долгое, неловкое мгновение мне показалось, что он вот-вот сядет рядом со мной, как делал это раньше, когда мы ещё встречались. Но вместо этого он опустил голову, уставился в грязный пол салона и прошёл мимо, устроившись на свободное сиденье в другом ряду. Его плечи были ссутулены, поза выражала какую-то виноватую покорность, словно он в чём-то провинился передо мной.

Неловко. Чертовски неловко.

Но в то же время я ощутила странное, предательское облегчение? Я не должна была так нервничать из-за него, будто на моей простой толстовке пришита огромная, пылающая алая буква. Неоновая вывеска, кричащая на весь мир: «Я ЗАНИМАЛАСЬ СЕКСОМ С ТВОИМ ОТЦОМ».

Я снова откинулась на спинку сиденья, пытаясь успокоить дыхание, когда автобус с рычанием дизеля снова тронулся с места.

Возможно, если бы мы просто встречались и расстались, я бы теперь просто делала вид, что не замечаю его, как и он меня. Но после той сцены в общежитийном коридоре, после того как я узнала, что чувствует его отец, когда находится внутри меня, меня к нему тянуло вопреки всякой логике. Он был живой, осязаемой связью с тем мужчиной, который теперь полностью овладел не только моим телом, но и моими мыслями и мечтами. Возможно, это была моя единственная ниточка, мой единственный окольный способ узнать о нём что-то ещё, помимо того, что происходило в аудитории или в постели.