Год назад Донни не обратил на него особого внимания. Он велел Россо все разузнать про него, как только тот сошел с самолета, и равнодушно приказал: будет быковать и дерзить – сровняйте его шайку с землей, станет играть по правилам Пешекане – пусть работает. Донни знал, что в Чикаго ирландцев во время сухого закона считали главными. Их полем деятельности было бутлегерство и автомобильные кражи. Они покрывали местных проституток, крышевали алкотрафик и отвечали за ввоз-вывоз алкоголя. После того как Чикаго облюбовал Аль-Капоне, ирландцев отсюда выжили: итальянцы, как никто другой, умели взять дело в крутой оборот, если того хотели. Донни считал предрассудками прошлого прижимать к ногтю человека, допустим, только за то, что он не сицилиец. Подумаешь, парни из Ирландии. Так он утверждал вслух, для всех. На деле же привычка судить по происхождению у всех в этом деле оставалась. Свои держались своих. Чужим не доверяли. Посмеиваясь, Донни знал, что с его могуществом Айеле, тупоголовой ирландской сволочи, не сравниться – потому оставил решение по его вопросу на потом и велел своим людям, во-первых, наблюдать, чтоб Джо вел дела прилично, а во-вторых, не обострять межрасовую рознь и вообще не возникать по мелким вопросам. Жили же они складно с черными группировками в двух кварталах и спокойно сотрудничали с латиносами. «Это вам не Сан-Франциско», – жестко говорил Мальяно своим капореджиме, боевым генералам, намекая на войны уличных банд, которые в Городе ангелов не могли пресечь даже местные доны. Он такого у себя потерпеть не мог.

Но сицилийцы утверждают, что каждый мужчина хотя бы раз в жизни должен совершить ошибку, и так вышло, что Донни эту ошибку совершил. Он это понял, когда слушал Джо Айелу у себя в кабинете, пока тот говорил так, словно ставил Донни условия. А он и ставил. Пока не очень нагло, но небрежно, неуважительно – в принципе, это было обычным для ирландца делом. Плевать он хотел на вежливость и статус дона Мальяно. Тот был только старым сраным итальяшкой, вот что думал Джо.

Он развалился в кресле, будто сам был хозяином кабинета, а не Донни. Донни, как сицилийцу, это претило, его горячую кровь это заставляло вскипать так, что на руках под рубашкой выступили вены и жилы, но он терпел и молча играл челюстями, глядя то в свои записи, оставленные на столе, чтоб просто занять чем-то руки и глаза, то на Джо. Вопреки всем известным стереотипам о рыжих веснушчатых ирландцах, Джо был мужчиной крупным, мускулистым, могучим и ни разу не рыжим, а с очень темными каштановыми волосами, щетинистыми щеками и мясистым лицом. Подбородок у него был выдающийся, с крупной ямочкой, как у какого-нибудь римского патриция. Глаза – большие, серые, с пушистыми ресницами. Белая рубашка, показавшаяся Донни несвежей, и плохо посаженный клетчатый костюм на его массивном теле выглядели лишними и нелепыми. Ему бы подошли военные карго и тактический жилет, он был не дальновидным лидером семьи, нет – но хорошим бойцом, Донни это видел. Он медленно скользил взглядом по тяжелым кулакам Джо, по расстегнутой пуговице на мощной груди, по суровым складкам в уголках большого рта. Такой грубый, кажущийся неотесанным мужланом человек наделал столько шума, Signore Dio[3].

Брат Джо, Конор, показался Донни приятнее. Младше его лет на восемь, с улыбчивыми глазами, но сейчас необычайно серьезный и бледный, такой же щетинистый и темноволосый – разве что стрижен не так коротко, как Джо, он был даже по взгляду благоразумнее. Благоговейно изучал кабинет и его хозяина – пусть думал, что исподтишка, но ладно, молодости это простительно. В его глазах светились страх и уважение, и Донни это нравилось. Конор был одет опрятнее, даже щеголевато, в модный свободный костюм из английской шерсти. Донни никогда эта странная любовь к ворсистым костюмам не была понятна, оно и ясно – итальянцы предпочитали ткани гладкие и мягкие, шелковые, но такие, чтоб держали форму и из любого тела лепили мужественную анатомию, даже если владелец этого тела налегал на сдобные маритоццо и «Настро Адзурро»[4].

Кто бы взглянул на их встречу со стороны, только посмеялся бы: Донни Мальяно, величественный, рослый, загорело-смуглый, с мышиного цвета волосами на почти бритой голове, в черном солидном костюме, который вытачивал из и так широкого разворота плеч скульптуру из галереи Уффици, словно на глупых детей смотрел на двух ирландцев против себя. Они, бледные и темноволосые, взмыленные в своих пестрых костюмах, которые носили с непривычки, казались жалкими просителями, хотя Джо Айела говорил очень дерзко, и под конец речи тон его был уже почти требовательным.

Когда он смолк, Донни не спешил взять слово: спешка многие вещи только усложняла, да и он стремился показать свою весомость и значимость, свою важность. В конце концов, от его решения многое зависит, и, как бы ни хорохорился этот pazzo[5], но он здесь никто и весь год по щелчку людей Мальяно отдавал нужный процент со своего дохода, а значит, плясал под его дудку и уже был у него в подчинении.

Донни задумчиво сложил руки на столе в словно молитвенном жесте, прислонил к кончику мясистого носа указательные пальцы и чуть расслабил удивительно чувственные для мужчины своего возраста губы, такие темные, что казались багрово-синими от тока пульсирующей в них крови. Лицо его выражало крайнюю степень скуки: хорошая маска, если ты почти разъярен. Он знал, что порадует Айелу, если вслух вознегодует, но выразить свое безразличие было необходимо, словно к нему постоянно приходят вот такие наглецы с требованием убрать оброк вовсе или снизить его до минимума.