– Почему я всегда чувствую вкус мяты? – Он бросает в рот круглую конфетку, точно такую он оставил мне, когда появился несколько дней назад. – Типа оральной фиксации?

– Нет. – Голос его становится низким, звуки обволакивают атласной нежностью. Губами он касается моей щеки, потом губ. – Это фиксация Райли.

Внезапно в голове вспыхивает воспоминание – его голова между моих ног.

«Ты хорошо пахнешь. Похоже на мяту», – говорит он.

«Это лосьон», – отвечаю я. И позволяю себе впервые в жизни получить удовольствие.

Поднимаю его голову и пристально смотрю в глаза, сердце бьется так сильно, что, боюсь, он может услышать.

Он целует меня снова, и я окончательно забываю о его вопросе. Он пересаживает меня, прижимает к себе, и я забываю о Мелли, устраиваюсь так, чтобы ему было легче войти в меня. Мы почти прижаты друг к другу (моя спина упирается в руль, ноги его подо мной), но я чувствую себя удивительно свободной.

Мы достигаем пика вместе, бросаем возгласы в лицо друг другу, на этот раз он пахнет не мятой, а, скорее, прощением.

В нем угадывается понимание.

Я почти забываю о том, что не заслуживаю его.

Вибрация отдается в подушке, вырывает меня из забытья, в которое я погрузился после секса.

Изумленный, поднимаю голову, ищу поблизости источник вибрации. Рядом лежит Райли, плотно прижавшись к моему боку, мгновенно захотелось лечь обратно и навсегда остаться в таком положении.

Но вибрирование не прекращается, а я не хочу, чтобы она проснулась. Опускаю руку между спинкой кровати и матрасом, отвечаю, даже не взглянув на экран.

Я знаю, это может быть отец или Лиам, впрочем, возможно, звонят из отеля, подтвердить бронь. Я собираюсь остановиться там на следующей неделе на время новогоднего выступления.

Но маму я услышать не ожидал.

– Hola, papi. С Рождеством.

Цепенею от ужаса, слыша звуки ее голоса так рано, когда у нас еще не взошло солнце.

– Калли, – произношу я, и голос срывается, хотя разум включается в работу. – Что-то случилось?

Ее смех заполняет всю соединяющую нас линию.

– Должно что-то случиться, чтобы я позвонила сыну?

– Ты впервые звонишь с тех пор, как я уехал из Нью-Йорка. – В трубке тишина. Смотрю на экран, проверить, не отключилась ли она. – Калли?

– Каждое Рождество после твоего рождения первое, что я слышала утром, – это твой голос.

Я представляю, что она сейчас в квартире в Верхнем Ист-Сайде, сидит, положив ноги на стеклянный журнальный столик, и пьет красное вино.

В углу, вероятно, белая елка – искусственная, потому что она терпеть не может иголки повсюду. Наверняка она украшена белыми гирляндами и синими цветами, ее любимыми, по крайней мере, так было в моем детстве. Скорее всего, их принесла с чердака экономка, она же и нарядила елку.

Калли, может быть, устроит какой-то грандиозный ужин, пригласив всех живущих в нашем районе, кто находится на одном уровне шкалы налогообложения с нами. Сейчас она, возможно, смотрит на бокал и думает, отчего так быстро уменьшается содержимое, хотя она почти к нему не прикасалась.

Люди будут подходить, просить сделать совместное фото, спрашивать, где я, когда следующие большие гастроли, и на все это у нее не найдется ответов. Внимание будет сосредоточено на этом чертовом бокале с вином, мысленно она перенесется наверх, примется обшаривать полки в поисках таблеток, хотя мы с отцом все вычистили много лет назад.

Вечеринки всегда были для нее стрессовой ситуацией, в этом году, когда не на что переключиться, ей особенно трудно.

Для такой забытой поп-звезды, как Каллиопа Сантьяго, лучший способ отвлечься от тревог – стать менеджером сына.

А я все испортил.

Наконец, после невыносимо долгой паузы, Калли откашливается:

– Как Колорадо?

– Холодно и много снега. Больше рассказать нечего.

Она тихо смеется:

– Всё как дома.

– Да, всего миля над уровнем моря, поэтому воздух чертовски сухой. – Выдыхаю, закидываю руку за голову и поднимаю глаза к балкам на сводчатом потолке. – Лиам говорил, что я буду выступать на праздновании Нового года?

– Говорил, да. – Пауза. Резкий кашель. – Это замечательно, hijo. Нельзя вечно прятаться от мира.

– Я не прячусь. – Сдерживаюсь, не делаю замечание, что она знала бы это, если бы не игнорировала меня.

– Но и жизнью это не назвать.

Мои ноздри раздуваются, сжимаю пальцами перекладины изголовья, чувствую, как металл колец впивается в дерево.

– Боюсь, не тебе судить, мама.

Слышу протяжный и прерывистый выдох, бормотание, обрывки испанских слов.

– Я звоню не для того, чтобы ссориться, Эйден. Просто хотела узнать, как ты.

– С чего вдруг? Убедиться, что я жив?

– Ах, нет конечно. Что ты такое говоришь?

Я готов застонать, Райли внезапно отодвигается от меня, толкаясь ногами.

– Пожалуй, это я должен проверять тебя, чтобы убедиться, не скончалась ли ты в ванне отеля.