– Я бы никогда не стал тебя к чему-то принуждать, – говорит он мрачным голосом, который будто доносится из глубин леса. – И уж ты-то должна это понимать.

– Но это не совсем так, правда? – говорю я. Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить. – Не помню, чтобы я просила тебя травить меня гнилью.

Между нами витает что-то напряженное и безжалостное. В моих висках раздается стук, и я сдерживаюсь, чтобы не прижать руку к груди в попытке от всего огородиться. Я словно боюсь, что гниль пробудится во мне только потому, что я заговорила о ней.

Слейд слегка наклоняется вперед, пока пар клубится между нами извилистыми тенями.

Я жалею о своих словах. Жалею, что не могу запихнуть их себе в глотку и проглотить. Потому что я не виню Слейда, не держу на него зла. Напротив, я ему благодарна, и не понимаю, зачем я вообще это сказала. Разве что я выплеснула на него гнев, чтобы мне не пришлось разбираться со всем одной.

– Ты права, – говорит он, и, несмотря на жару, по моей спине пробегает холодок. – Но запомни кое-что раз и навсегда, Золотая пташка. Когда вновь предстанет выбор между твоей жизнью и смертью, я всегда приду на помощь. Я сделаю все ради твоей безопасности.

Я резко вдыхаю, и мой вдох цепляется за ребра, вихрем налетев на них.

– Меня убивает, что пришлось использовать против тебя свою силу, но не путай мою вину с сожалением, потому что тут ты глубоко заблуждаешься. Я бы не моргнув глазом снова это сделал.

Слейд смотрит на меня пронзительным взглядом, а его слова ошеломляют. Я опускаю взгляд, чувствуя, что вина во мне бурлит столь же сильно, как кипяток.

– Мне очень жаль. Не знаю, почему я так сказала, – признаюсь я. – Я вовсе не сержусь на тебя. На твоем месте я бы поступила точно так же. Я благодарна за то, что ты сумел меня остановить. Если бы ты не вмешался, я бы здесь сейчас не находилась. Я навеки у тебя в долгу.

Слейд ничего не сказал. И я даже начала беспокоиться, что расстроила его, пока он внезапно не приподнял мою ногу и не начал массировать ее своими сильными пальцами. От такой неожиданности я вздрогнула, ибо не успела понять, как и когда он ко мне приблизился.

Мы встречаемся взглядами, пока он двигает руками по моей ноге и нажимает на все болезненные точки.

– Ты никому ничем не обязана, Золотая пташка, и меньше всего мне, – шепчет Слейд, продолжая снимать напряжение и боль, будто в его прикосновениях заключена настоящая магия. – Ты бесценна. Ты стоишь дороже всего золота в мире. И мир обязан тебе гораздо большим, чем то, что тебе было дано.

Кажется, на щеку мне падает слеза, но я делаю вид, будто это капля от пара.

Потом мы со Слейдом молчим. Он массирует мне ноги до тех пор, пока я с трудом сдерживаю стоны и пока в стопах не проходит болезненное, тянущее ощущение. Потом Слейд кладет умелые руки на мои икры, разминая уверенными движениями суставы и растирая чувствительные мускулы. Потому что так он всегда и поступает. Слейд находит мои болевые точки и помогает мне унять эту боль.

Даже когда я не хочу.

Слейд

Буря наконец-то отступила.

Небо покрыто черно-синими облаками, цепляющимися за горизонт, а ночь постепенно уступает место рассвету.

Ветер тоже перестал задувать, и от снежной бури, длящейся последние несколько дней, осталось лишь то, что она сбросила на землю. Дроллард до самых границ усыпан шестью футами снега, но трудолюбивые селяне расчистили дорожки и участки перед домами, а благодаря пологим горным склонам снег в павильоне не скопился. Теперь Дроллард кажется еще более защищенным от внешнего мира.

Я иду по деревне, засунув руки в карманы, и не поскальзываюсь на обледенелых дорожках лишь потому, что по ним рассыпали крупинки соли и песка.

Я прохожу мимо домов с покатыми крышами; еще не рассвело, и вокруг стоит тишина. Из труб вырывается дым и, поднимаясь к горному выступу, рассеивается в небе.

В павильоне пусто, если не считать телег, которыми селяне собирают продовольствие, когда им его доставляют. Несколько изогнутых деревьев хватаются за землю, а на их узловатых, гнутых ветвях, усыпанных иголками, лежит снег.

Павильон срыт под выступом горы, и здесь, за грудами дров, за каменным углублением для костра, находится дверь в Погреб. Сперва я осматриваюсь, но помимо большой комнаты, набитой припасами, и замученного холодом стражника, здесь больше никого. Он кивает, когда я прохожу мимо, а потом исчезаю в расщелине горы, где стены гладкие и проход между ними такой узкий, что может пройти только один человек.

Растрескавшаяся дорожка длинная и неровная, и какое-то время я иду совсем вслепую, поскольку в этой расщелине темно. Когда я прохожу до конца и протискиваюсь, гора становится чуть просторнее. По бледным стенам пещеры проходит несколько голубых линий, отбрасывающих тонкий свет.