Напряжение дикое циркулировало от него ко мне и обратно. Я открыла рот, но слова так и не вышли. Атлас приподнял брови. Его ладонь с силой сжала мою ногу. Внутри меня потянулась ядовитая хмельная змея, которая всегда вылезала, стоило воспоминаниям вернуться. Я молчала Атлас тоже. Он ждал. Не станет повторять свой вопрос дважды, это я понимала. Дикость полыхнула по мне в его глазах, словно острое лезвие разрезало кожу и зажглось огнём. Противостояние. Да мы словно два огромных войска он полководец в своём я там, где была моя сторона и каждый сражался за своё мнение и мысли. Это жрало меня изнутри, когда слова вышли скрипучими и ядовитыми словно я хотела вынуть их из своего сознания и втолкнуть в его. Чтобы он задохнулся. Пал на колени от истины, которой требовал от меня.

— Сжечь всё дотла. Чтобы камня на камне не осталось. Воскресить землю можно только после того, как убьёшь зло. Усеешь почву пеплом и позволишь ей возродится в огне.

Я знала на что похоже моё признание на безумство его отца, который верил, что ведьмы реальны и сжигал их на костре. Я верила, огонь он может быть не только карающим наказывающим, но и спасением. Он очистит землю. Возродит. Но тогда в тот миг в глазах Атласа настолько сильный вихрь боли закружился. Он считал меня предательницей. Врагом. С моих губ сорвалась горькая усмешка.

— Вот значит, как ты думаешь? — шёпот резкий и давящий.

Атлас закрыл глаза пытаясь скрыть от меня свои чувства, но я видела ту первую мысль в его голове, которая маленькой искоркой была, но теперь могла разжечь внутри него целое пламя. Боль прострелила между рёбер, мне так одиноко стало в тот момент, что завыть хотелось, свернувшись в тугой комочек плоти.

Я хотела отстраниться вырваться из его рук, но Атлас не позволил сильнее, сжимая мою ногу.

— Не лги. Я прочла всё в твоих глазах…

— И что же, Зафира? — всё ещё несмотря на меня, гортанно прозвучал он. — Что конкретно ты прочла?

— Ты меня врагом считаешь. Думаешь, я предала. Но не ведаешь истины. Не можешь понять, что огонь он не только карает, но и восстанавливает. Он может причинить боль, но вернёт земле покой и подарит новую жизнь.

Отвернуться нужно. Скрыться. Убежать. Каждое новое слово внутри бомбило и выстреливало настолько отчаянно глубоко и бездонно, что я закусила кожу на кулаке. В тот момент Атлас распахнул глаза, но я отвернулась. Уставилась в стену, пытаясь понять, как теперь идти дальше. Без него это не имело смысла.

Атлас сдавил мою ступню. Я не отреагировала. Тогда его ладонь поднялась выше к икре, но я всё ещё не могла заставить себя встретить тот взгляд. Он жалил острее клинки. И разжигал во мне протест. Я ведь не враг. А потом его тело накрыло моё как в тот миг, когда я проснулась. Вздох неверия вырвался изнутри, когда Атлас взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть на него.

— Открой глаза, — грубый приказ.

Я помотала головой. Атлас замер. Его дыхание теплом овевало мою кожу, и я вдыхала так отчаянно глубоко и до дрожи, что не могла насытится. Горьковатый вкус полыни осел на языке, и я смаковала каждое мгновение нашей близости.

— Пожалуйста, — голос тот разорвал тишину в моих венах.

Распахнула глаза, когда Атлас поймал мой взгляд, склонился ближе так, что наши лбы, коснулись друг друга.

— Что если это ложь? Уловка, которой ты поддалась и позволила себе поверить? Что если всё окажется куда более кровавым и страшным ты выдержишь, Зафира? — его тон рокотал по мне, вливался в распахнутые губы и оседал едким дымом на стенках гортани. — Ты готова заплатить за свой шаг? За то во что веришь?

Его вопросы стали тем самым антидотом, в котором я нуждалась, чтобы понять да готова. Мои сны не просто реальны это видения, от которых я не могла, не имела права отмахнуться. Это моя кровь, а я не могу заставить себя предать то, что течёт в моих венах.

— Бакадимор давно уже мёртв. Твой отец тоже. Ты ведь даже не ведаешь, во что ввязываешься, верно? — он оторвался от меня, но всё ещё сжимал лицо ладонями. — Изольда она и есть настоящая ведьма. Не знаю насколько глубока та сила, которой она обладает, но то, что творила эта женщина всегда было злом. Она пыталась опоить меня. Отравить. Сделать её гонцом, палачом, дьяволом, но я знал ту игру. Оставаясь здесь в Бакадиморе, я обеспечил нам с сестрой неприкосновенность от отца и его охотников, но чем больше оставался, тем глубже укоренилось во мне одно: каждый, кто живёт здесь рано или поздно станет едой Бакадимора. Жертвой, которую тот возьмёт, раздавит и сожрёт. Лес он разрастается, пожирает город с каждым днём всё дальше и когда придёт время всё то зло скверна, которая окружает нас взорвётся, чтобы усеять своим пеплом всё живое.