Я закатываю глаза. Фанат-чертовски-тастичен. Еще один человек с информацией, которую я не просил.

— Решение принято, мама, — говорю я, стараясь быть терпеливым. Но между этой встречей и Камилой мое терпение полностью исчерпано.

— Но какой цели это служит? — она все равно настаивает. — Ты собираешься передумать и объявить перемирие?

— Скорее всего, нет.

— Тогда само собой разумеется, что он будет того же мнения.

— Я на это рассчитываю.

— Ты рвешься на драку? — спрашивает она, звуча смутно разочарованно.

— Нет, но я к этому готов.

Богдан делает шаг вперед, вставая между нами двумя. Это была его позиция по умолчанию на протяжении многих лет. — Мама, — говорит он, — я волнуюсь из-за этой встречи так же, как и ты. Но даже я знаю, что покончить с Максимом необходимо для будущего Братвы.

— Все должно быть о Братве? — говорит она со вздохом.

— Мы Братва, — твердо говорю я. — Это у нас в крови. Нет смысла притворяться, что жизнь включает в себя нечто большее. Да и не нужно. Братвы достаточно. Братва — это все.

Она качает головой. — Он бы тобой гордился.

— Почему-то я не думаю, что ты имеешь в виду комплимент.

В ее глазах мелькает искра сожаления. Она всегда умела скрывать свои чувства. А может, я просто не в состоянии объективно ее изучить.

Когда я смотрю на нее, я вижу только женщину, которая пела и целовала синяки Богдана, когда он был неуклюжим малышом.

Если она когда-нибудь пела мне, я не могу этого вспомнить. Я предполагаю, что отец рано положил этому конец.

— Он воспитал тебя сильным доном, — поясняет она. — И это то, что ты есть.

Что-то цепляет мое внимание. Тень в ее выражении, наклон в ее позе. — Мама, — тихо говорю я, — что ты нам не рассказываешь?

Богдан смотрит на меня с хмурым взглядом. Затем он обращает то же выражение на нее.

— Что ты имеешь в виду? Что он имеет в виду? Ты ничего не скрываешь от нас, не так ли?

Сначала она тихая. Созерцательная. Затем она поднимает взгляд с земли и встречается со мной взглядом. — Вы помните дом, в котором вы выросли, мальчики, не так ли? — она спрашивает.

— Конечно, — говорит Богдан.

Я киваю.

— Ну, в какой-то момент там были не только мы. Было время, когда мы все жили вместе. Яков и Светлана жили в одном крыле, а мы с Виталием жили в другом. У меня был ты, Исаак, — говорит она, глядя на меня. — А Максим родился через несколько месяцев. Это должны были быть одни из самых счастливых дней в моей жизни.

— Но? — Я нажимаю.

— Но обстановка в доме была напряженной. Светлана никогда не любила меня. И после того, как у нас родились сыновья, эта неприязнь только усилилась.

— Почему? — спрашивает Богдан.

— Она чувствовала, что ей нужно соревноваться со мной. Ей казалось, что ее всегда сравнивают со мной, но все эти сравнения были в ее голове. Она создала соперничество, которого не должно было быть, и, признаюсь, я сыграла ей на руку. Ее также пугали амбиции Виталия. И возмущалась, что, несмотря на то, что Яков был доном, именно твой отец пользовался мужским уважением и верностью. Достаточно сказать, что в тот момент, когда Якова похоронили, поползли слухи.

— Это древняя история, мама, — перебиваю я. — Мы все это знаем. Мы знаем, что Светлана была пустила эти слухи. Мы знаем, что она отравила Максима против Отца. Против меня. Скажи нам, чего мы не знаем.

Она делает глубокий вдох. Ее взгляд возвращается в прошлое, и она остается там надолго.

— Мне нужно кое-что сказать вам обоим. Я скрывала это от тебя достаточно долго.

Мы с Богданом ждем. В комнате тихо, но воздух словно потрескивает от электричества перед грозой.

— Эти слухи были не просто слухами, — наконец говорит она. — Они были правдой.

Я смотрю на нее. — Какая часть?

Она смотрит вниз. — У вашего дяди не было врожденного порока сердца. Это не то, что убило его. Виталий сделал.

Я сосредотачиваюсь на выражении лица Богдана. Как будто смотрю на себя. Моя собственная реакция. Шок пронзает его лицо, но его глаза выражают упрямое отрицание, которое резонирует во мне.

— Это гребаная ложь, — рявкаю я, разрывая наш свободный полукруг.

— Исаак…

— Не говори, блядь, — рычу я, возвращаясь к голосу своего дона. — Нет, если только ты не планируешь говорить разумно.

— То, что ты не хочешь в это верить, не означает, что это неправда. — Она беспомощно смотрит между нами обоими.

— Мама, это… не может быть, — вздыхает Богдан.

— Думаешь, я бы рассказала вам обоим, если бы не знала наверняка? — она спрашивает. — Я знаю много лет. Я слышала, как твой отец обсуждал это с доктором Евгением.